Житейские драмы
Красная шапочка


Свою мамочку Люся любила больше всех на свете. Собственно говоря, если хорошенько подумать, то и любить-то ей было, кроме нее, некого. Папу девочка не помнила, а бабушка, мамина мама, жила отдельно в красивой и большой квартире в центре, и называть себя «бабушкой» не позволяла. Только Еленой Осиповной. Она полагала, что таким образом окружающие будут считать ее моложе, а это для бабушки, из-за ее молодого и очень веселого мужа Саши, было важно.

Люсину маму звали Лизочкой, и девочка считала ее очень красивой. Особенно когда та снимала очки и взгляд ее светло-голубых глаз, опушенных густыми темными ресницами, становился беспомощным.

Уже года два или три как девочка старалась сама вести их нехитрое домашнее хозяйство: мама была хрупкой и слабенькой. При любой возможности она простывала, температура у нее сразу делалась высокая, и Люся ухаживала за ней: укладывала в постель сразу под три одеяла, бегала в аптеку за лекарствами, следила, чтобы Лизочка их вовремя глотала... Словом, готовясь к собственному, одиннадцатому дню рождения, Люся и помыслить не могла, чтобы не она, а мамочка занялась генеральной уборкой накануне этого маленького семейного праздника.

Девочка так старалась сделать все как можно лучше, что совершенно позабыла про сквозняк. И наутро проснулась от собственного кашля с жаркой ломотой во всем теле. 

Болела она тяжело и долго. Так долго, что стало ясно: ни о какой учебе в нынешнем году и речи не может быть. Тем более что, хотя высокой температуры постепенно не стало, маленькая - по вечерам - задержалась, казалось, навечно. Да и кашель остался... Словом, доктор, внимательно прослушав Люсины легкие, покачал головой и сказал трепещущей мамочке, сопровождавшей Люсю, что придется направить девочку в туберкулезный диспансер на обследование. Подозрения у него возникли самые нехорошие. Мамочка прижала руку к губам, прошептала: «Боже, только не это...» И расплакалась прямо тут, в кабинете. Люся хотела ее обнять и успокоить, но Лизочка испуганно отстранила ее. Тогда девочка еще не поняла, почему...

Подозрения пульмонолога из районной поликлиники, увы, подтвердились, и Люсин туберкулез легких перестал быть под вопросом.

Мамочка плакала весь вечер, Люся - тоже. Бабушка Елена Осиповна звонила за два часа пять раз и снова перезванивала: мол, Лизочка наверняка уже с ее слабым здоровьем успела заразиться... 

А потом трубку взял бабушкин Саша и стал всех успокаивать. Он вообще был ужасным оптимистом и прежде всего сказал, что его жена, конечно же, большая фантазерка, и все это - излишняя паника. И вообще, есть прекрасный вариант под названием «санаторий». Этих самых санаториев в том же Крыму, наверное, штук сто имеется. Саша знает, поскольку в одном из них его собственный двоюродный брат трудится палатным доктором... Словом, девушки, собирайте-ка вы все необходимые документы-направления и - вперед!

Мамочка, слава богу, не заразилась - так сказали врачи, проверив ее по настоянию бабушки самым тщательным образом. А в Крым, когда многочисленные бумажки собрали, взялся отвезти Люсю тоже Саша. Лизочка, узнав, что ей удалось не заразиться от дочки страшной болезнью, еще сильнее испугалась, что это может произойти в дороге, в маленьком купе, где тесного контакта с больной уж никак не избежишь. А Саша, по своему врожденному легкомыслию, совершенно этого не боялся и сказал, что с удовольствием повидается с братом лично.

Люся была огорчена разлукой с мамочкой и тем, что перед расставанием ей нельзя даже Лизочку обнять и уж тем более поцеловать. Но Саше, сидевшему напротив с банкой пива в руках в очень удобном купе с двумя диванами вместо полок, удалось-таки ее в результате рассмешить, сказав, что она напоминает ему девочку по имени Красная Шапочка во время ее последней роковой встречи с волком. «Какой же я волк? - сказал он с натуральной обидой. - 
Я, если уж следовать фольклору, самый настоящий Мальчик-с-пальчик, вырвавшийся на свободу из лап разбойников!..» 

Что такое «фольклор», Люся не знала, но от сравнения крупного и не очень ловкого в движениях Саши с Мальчиком-с-пальчиком невольно улыбнулась. Он, в свою очередь, ее улыбке очень обрадовался и, заметив, что «так-то лучше», сказал:

- И не вздумай верить, что ты заразная: твоя болячка у тебя в закрытой форме. А значит это, что никаких таких палочек и прочих инфекций ты вокруг себя не распространяешь!

И чтобы Люся не приняла его слова за успокоительные, взял стакан, из которого она только что пила колу, вылил туда остатки своего пива из банки и с наслаждением выпил...

Потом был Крым. Они с Сашей пообедали в маленьком прибрежном кафе, белом, как паруса лодок вдали. Люся удивилась, что с удовольствием съела поданную котлету, облитую кетчупом, потому что вообще-то аппетит у нее в последнее время совершенно отсутствовал. Саша опять радовался, ухлестывая свое любимое пиво. Потом они сели в небольшой автобус, приехавший за ними, и помчались, как выразился Саша, к месту назначения. 

Санаторий вовсе не напоминал больницу, скорее, сказочный дворец - во всяком случае, по Люсиным представлениям. Белоснежный, с башенками и колоннами, с широкой подъездной дорогой, ведущей к этим самым колоннам и величественному крыльцу...

Там уже стоял и ждал их Сашин кузен - вот смешно, тоже Саша! Как выяснилось, в их родне это было семейное имя для мальчиков в честь дальнего дворянского предка-гусара. Доктор-кузен улыбнулся Люсе так радостно, словно именно ее-то и ждал всю жизнь. Дернул девочку (совсем даже не больно) за рыжий локон и сообщил, что она - очаровательное дитя, напоминающее ему старинный портрет их с Сашей общей прабабки в детстве. И началась новая жизнь, совершенно невиданная. И все было бы преотлично, если бы не Люсина тоска по мамочке, особенно после того, как две недели Сашиного отпуска миновали и он уехал назад в Москву.

Детей в санатории было немного. Один из мальчиков почти все время лежал на раскладушке, которая стояла весь день на веранде, полукругом выступающей прямо в море, и было неясно, сможет ли этот мальчик по имени Ваня ходить осенью в класс. Люся с ним почти подружилась, и они даже читали друг другу письма из дома.

Потом уже в сентябре, когда началась учеба и стало понятно, что в класс Ваня приходить не сможет, мамочка отчего-то надолго замолчала, хотя Люся писала ей ежедневно, - утром, после докторского осмотра. И уже четыре раза передавала слова Сашиного кузена, что ей, Люсе, вполне можно возвращаться в Москву, что она уже практически здорова и уж тем более совершенно не заразна.

Однажды в самом начале октября, который здесь походил на самый настоящий июль, Люся, выйдя на веранду, к своему изумлению, не нашла Ваню с его раскладушкой на обычном месте. Она испугалась, что мальчику стало хуже, и побежала в его палату на третий этаж. Палата была пустой, оттуда вышел кузен-доктор, совсем, против обыкновения, невеселый. На Люсин вопрос про Ваню он ничего не ответил, а ни с того ни с сего засвистел какую-то песенку, а потом, словно только что вспомнив, ахнул: «Ох, рыжая, а тебе ведь с утренней почтой письмо из Москвы пришло!» И увлек девочку к своему кабинету. 

Люся поняла все сразу. И ощутила такой ужас и такое горе, что даже не обратила внимания, что письмо от мамочки оказалось почему-то вскрытым, что конверт адресован не ей, как обычно, а главному врачу. Двоюродный брат Саша догадался, что она поняла насчет Вани. Взял ее за подбородок двумя пальцами, поднял Люсино лицо: 

- Вот, рыженькая, - сказал он, - такая она, жизнь, порой и оказывается, и мне очень жаль, что маленькие девочки вроде тебя об этом так рано узнают и должны быть мужественными... А тебе это мужество по жизни еще ох как пригодится! И, возможно, скорее, чем ты думаешь...

Люся дважды прочитала мамино письмо и поняла, что сегодня наступил самый плохой день в ее жизни. Мамочка не писала вовсе не потому, что заболела, а потому, что пока Люся лечилась здесь, в санатории, взяла да и вышла замуж за «очень хорошего человека», который ей, Люсе, непременно понравится. У хорошего человека был всего один-единственный недостаток: жить вместе с Лизочкиной дочкой он не считал возможным и, по мнению мамочки, был прав - ведь если начинаешь жизнь сначала, начинать ее следует с чистого листа! Но пусть Люся не думает, что мамочка так вот и позволила взять да и выбросить ее любимую девочку из дома в какой-нибудь интернат, нет! Ее муж очень добрый и щедрый, к тому же вполне состоятельный человек, уже нашел для девочки хорошую платную школу с полным пансионом, а выходные она сможет проводить у бабушки, тем более Елену Осиповну постигло несчастье в личной жизни... И, конечно же, Люся станет приходить к мамочке в гости - как же иначе?

Люся не поняла, как. Как это приходить в гости в свой собственный родной дом? И вообще - жить, похоже, во время выходных с Еленой Осиповной, которую даже бабушкой нельзя звать? И что это такое - «несчастье в личной жизни»?

Немного времени спустя вдруг зазвонил телефон на столе у кузена, и Люся сообразила, что мамочкино непонятное письмо она читает и перечитывает, все еще сидя у него в кабинете. Сил, чтобы встать и уйти, у нее не было. Она только молчала и смотрела на двоюродного Сашу, как он взял трубку, как слушает чей-то даже до нее немного докатывающийся мужской голос, и как постепенно лицо его из серьезного опять становится веселым. 
Наконец он заговорил сам - громко и бодро:

- Сашка, я тебя не просто одобряю, я тебе ее сейчас даю, тут она, в кабинете у меня сидит и как раз... Эх, знать бы, я ей после бы это письмо отдал... Да нет уж, сам скажи!..

- Привет тебе, Красная Шапочка, - сказал Саша, - это твой знакомый волк! Почему не вижу улыбки?! Вот так-то, правильно, теперь вижу!

И Люся, вопреки всему случившемуся горю, и впрямь улыбнулась.

- Пакуй чемоданы, Шапочка! - гремел Саша. - Через два дня жди в гости, я, как самый настоящий волчара, принял страшное-престрашное решение: уволочь тебя в свое волчье логово! Я, понимаешь, пирожки люблю, особенно с мясом, а ты, говорят, печь их умеешь... А? Чего молчишь-то? Пойдешь ко мне в дочки, рыжая? А то, понимаешь ли, свою собственную заводить - хлопот не оберешься. Пока родится да вырастет... Так я и сам состариться успею! А?

Только тут Люська и заплакала, а после прошептала в трубку:

- Я пирожков печь не умею...

- Ничего, научишься! - уверенно прогремел в далекой столице Сашин бас. - Тем более будучи теперь холостым и пожилым, я уж и книгу кулинарную как раз про пирожки купил. Да вот беда - не понимаю в ней ничего. Короче, выбирай: либо я тебя съем, либо ты пирожки будешь печь...

И Люська выбрала пирожки. И не стала спрашивать про бабушку Елену Осиповну - сама поняла, что  означали слова «несчастье в личной жизни». 

Целую кучу документов, нужных для оформления опеки над совершенно чужой опекуну девочкой, они собирали потом целый год, и Саше даже пришлось дать кому-то взятку, нарушив тем самым закон. Впрочем, Саша-то утверждает, что на самом деле никакая она ему не чужая, поскольку с чего бы ей, как две капли воды, походить на детский портрет их с кузеном общей прабабушки? И дураку ясно, что просто так подобных совпадений в жизни не бывает. Что вообще-то жизнь чуть ли не ежедневно демонстрирует людям, на какие счастливые сюрпризы она способна, несмотря на то, что и все остальное - и предательство, и горе, и смерть - в ней тоже есть...
 

Мария ВЕТРОВА
вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц и К"