Житейские драмы
Слишком много страсти


Будильник зазвонил, как обычно, в половине седьмого утра. В его нынешней работе это было самым неприятным моментом - ранние подъемы, одолевал которые Юрий Викторович с огромным трудом. Типичная «сова» от природы, он всегда предпочитал укладываться почти на рассвете, после чего спал до полудня - совершенно сознательно избрав в свое время профессию, позволявшую вести такой вот свободный образ жизни. Но времена переменились, его деятельность художника-иллюстратора средней руки давно уже перестала обеспечивать их с Катей семье уровень существования, к которому оба привыкли. Заказы появлялись все реже и реже, нанимать нынешние издательства предпочитали молодых и шустрых, не боявшихся экспериментов в области стиля.

После того, как четыре года назад директор одного из книжных агентств прямо заявил, что Юрий Викторович как иллюстратор застрял где-то в области пятидесятых годов прошлого века, стало ясно, что дальше так продолжаться не может.

Какое-то время он пытался «бомбить» на своем оставшемся от лучших времен жигуленке - стареньком, но надежном. Выяснилось, однако, что и среди леваков имеется своя мафия, не приветствующая появление непрошеных «сотрудников». Поначалу Юрия Викторовича предупредили, а когда он не внял, избили, отняв все деньги, заработанные за день и пообещав, если еще раз объявится в этом районе, «урыть» по-настоящему. На этот раз он поверил и район менял еще дважды - с тем же результатом.

Катя плакала, уговаривая мужа плюнуть на все и попробовать еще раз походить по издательствам - старым, из тех, которые выжили, но платили сущие гроши. Кроме этого и своей жалкой учительской зарплаты в две с половиной тысячи рублей предложить мужу она не могла ничего. Любовь была не в счет, поскольку ею, как известно, сыт и уж тем более пьян, не будешь... Даже если она такая вот большая и настоящая - хоть высшую золотую пробу ставь, - как у Кати, и тебе завидуют все друзья-приятели пятнадцать лет...

Словом, положение его три-четыре года назад казалось совсем безвыходным, особенно с учетом стареньких провинциальных родителей с той и другой стороны, которым требовалась ежемесячная помощь, дабы не пропасть с голоду с их жалкими пенсиями. К счастью, выяснилось, что тьма, как обычно, сгустилась перед рассветом: случайная встреча с бывшим однокурсником, давно забросившим кисти и краски, перевернула этот кошмар с ног на голову. На фирме, где трудился позабытый приятель студенческих лет, требовались сотрудники с любым высшим образованием и с собственной машиной, неважно какой. Когда приятель назвал сумму возможного оклада, Юрий Викторович поначалу не поверил: такие деньги запросто решали все их с Катей проблемы.

Сейчас, когда сумма эта удвоилась за счет того, что фирма была не только богатой, но и заботливо относившейся к своим сотрудникам, единственной проблемой оставались эти ранние вставания: опозданий начальство не приветствовало, и, заметив кого-либо из работников, запросто могло с таковым расстаться. Подобные случаи на глазах Юрия Викторовича были дважды и становиться третьим в этой ситуации он, конечно, не собирался.

- Солнышко, вставай... - эта фраза, произнесенная Катиным любящим голосом, всегда сменяла звон будильника - одновременно с ароматом завтрака, достигавшего спальни в этот момент. Конечно, завтраком пахло от жены, и Юрий Викторович прекрасно понимал, какой это с ее стороны подвиг - вставать на час или полтора раньше проклятого будильника, чтобы накормить его как можно вкуснее. Понимал и ценил. И в последние два месяца страдал от этого безмерно...

- А что я приготовила покушать моему котику! - щебетала между тем жена, помогая ему, словно малому дитяти, выбираться из постели. - Вот сейчас увидишь... Вставай, солнышко, вставай, мой хороший... Я тебе и тюбик с пастой уже открыла новый - говорят, очень полезная паста эта новая...

Юрий Викторович вздохнул, с трудом разлепив глаза и одновременно пытаясь принять вертикальное положение, но ничего не сказал. У Кати была ужасная особенность - не только верить каждому слову рекламы, но и непременно притаскивать домой все, что рекламировали по ящику. Никакие прежние попытки мужа воспрепятствовать этому результата не дали, и он в конце концов махнул рукой. Понимал, что делается это исключительно для него, что это одно из проявлений ее любви и заботы о нем. Понимал и ценил.

Таня ждала его, как всегда, у входа в офис с целой кипой папок в руках, и он, тоже как всегда, поразился - как она, такая маленькая и хрупкая, ухитряется держать эти папки чуть ли не на весу да еще и разговаривать в ожидании Юрия Викторовича о чем-то с охранником, доброжелательно улыбаясь и кивая золотистой головкой. При этом абсолютно безошибочно углядеть момент, когда его жигуленок оказывается на месте. Как-то он спросил ее обо всем этом, и она, рассмеявшись, ласково посмотрела ему в глаза и сказала: «Просто я тебя чувствую... Чем ты ближе - тем отчетливее тебя чувствую...»

Лучше бы она этого не говорила. Лучше бы она вообще не появлялась на их фирме не только два месяца назад, но и вовсе никогда. Так он иногда думал и тут же смертельно пугался дурацкой, мучительной, мазохистской этой мысли. Пугался до холодного пота, до дрожи в руках, до сырого ужаса в душе. Потому что жизнь его с того момента, как она переступила порог офиса и шеф представил их друг другу, предупредив, что в ближайшее время Юрий Викторович будет возить их нового ответственного курьера, стала без Тани немыслимой. Он понял это сразу, едва глянув на нее, доверчиво и открыто улыбавшуюся ему в момент знакомства... Потом она сказала ему, что испытала то же самое и тоже сразу. Конечно, он - неудачник-художник, бездарь по жизни, не стоил ни Тани, ни Таниной любви, вспыхнувшей к нему неизвестно за что. Но ведь и Катиной любви, и Катиной заботы он тоже не стоил?.. Так следовало ли вообще задумываться над этим?

На самом деле он мог и вовсе ни о чем не задумываться, а просто жить в этом море ласки, счастья и печали, потому что Таня от него ничего и не требовала, ничего не ждала: у нее дома был муж и пятилетняя дочка, обожавшая своего папу. И, как сказала ему накануне Таня, все время просившая у нее, мамы, братика или сестричку... Так что и тут он мог вроде бы не беспокоиться, мог быть уверенным в том, что его ребенок, которого Таня носила уже целых шесть недель, хотя призналась Юрию Викторовичу в этом на днях, будет и любим, и обласкан, и ничем не обделен... Но ему все равно думалось. Тем более что уж теперь-то стало ясно: детей у них с Катей не случилось не по его вине. Юрию Викторовичу было уже за сорок, и если б это зависело от него, он, наверное, все же нашел в себе силы сказать Тане, что рожать ей не обязательно... Просто намекнул, потому что прямо послать ее на аборт язык бы не повернулся.

Но Таня, видимо, решила все и без него, ведь не ему же предстояло воспитывать малыша. Не ему возиться с ним. Заботиться. Любить. Так что все было вроде бы правильно. И справедливо. Странно, что он вопреки всему об этом думал и тревожился, хотя Катя давным-давно приучила Юрия Викторовича к тому, что сама принимает все семейные решения, и это тоже было правильно. Она, принимая их, учитывала прежде всего его интересы, а уж после свои, и была этим счастлива, поскольку нет большего счастья для любящей женщины, чем отдавать себя возлюбленному целиком и полностью, забыв о себе самой. Так говорила Катя, и он ей верил.

- Я тебе завтрак приберегла, - Таня нежно тронула его за руку, лежавшую на переключателе скоростей. - Ищи парковку, ты ведь, наверное, голодный, да?..

Они уже отъехали от фирмы достаточно далеко, и Юрий Викторович послушно свернул к ближайшей панели, заглушил движок. Одна мысль о еде вызывала после Катиного обильного завтрака тошноту, но разве мог он сказать об этом Тане?.. Он съел оба жестких бутерброда с сыром и выпил кофе из термоса. После они долго, до изнеможения целовались, не обращая внимания на многочисленных пешеходов, и лишь потом поехали наконец развозить по нужным адресам документы и деньги, совсем не маленькие, которые должны были доставить до вечера.

Это было ужасно, но Катя, кажется, все-таки почувствовала что-то неладное, потому что, вернувшись вечером домой, он заметил, что глаза у жены красные: явно плакала в его отсутствие. А на вопрос, так ли это, начисто все стала отрицать. Вроде как аллергия у нее на только что распустившуюся липу... Он не поверил. И, сам не зная чего испугавшись, стал вдруг жаловаться на нагрузку на фирме, в результате брякнув, что с удовольствием бы ушел оттуда - так ему все надоело. Катя слушала его настороженно, а потом, видимо, решив, что все ее треволнения напрасны, вдруг засуетилась, достала к ужину бутылку вина, явно вознамерившись организовать романтический вечер, которых у них не было уже, пожалуй, с полгода - тем более в последние два месяца.

Они выпили, и жена, перебравшись к нему на колени, начала страстно и до слез обнимать его, целовать и бормотать о своей любви и о том, что, если он бросит ее, ей не жить, она убьет себя, перережет вены, и вновь покрывала лицо Юрия Викторовича мелкими, липкими поцелуями, от которых его адски затошнило и захотелось впервые в жизни просто взять и сбросить Катю со своих коленей на пол, чтобы она ударилась как можно больнее, оставила его в покое и с любовью, и с перерезанными венами, и... Он тут же пришел в ужас от этого ощущения, от столь острого желания ударить жену. Потому что никогда в жизни такого раньше не было. Он ведь и прежде ей изменял, и она, когда узнавала об его очередном романе, в точности так же рыдала и грозилась перерезать вены, и он жалел ее и бросал своих случайных баб одну за другой, и ценил и любил Катю, никогда его за это не упрекавшую, еще больше... Но то были и вправду случайные бабы, а не Таня с ее медовыми глазами и главное - с его ребенком под сердцем, которого предстояло растить какому-то неведомому мужику вместо родного отца - вместо него, Юрия Викторовича.

Чтобы стерпеть липкие Катины поцелуи, перемешанные со слезами ее большой и настоящей любви, он заставил себя зажмуриться, но жена поняла его неправильно и соскользнула на пол, стала тянуть Юрия Викторовича за собой вниз - на толстый, пушистый и дорогой ковер - их последнее приобретение. Чтобы прямо тут и сейчас заняться с ним любовью и поставить таким образом точку в очередной некрасивой истории, про которую ей поведала какая-то «доброжелательница» с мужниной фирмы сегодня днем по телефону.

Она уже не просто тянула его безвольное тело на себя, но и привычными безошибочными движениями начала раздевать мужа, заранее закрыв глаза, дабы приготовиться к немыслимому наслаждению, которое всегда с ним испытывала особенно в такие вот моменты, которые про себя называла «возрождением любви», без которых их жизнь наверняка сделалась бы куда более тусклой... И ни Катя, ни, как это ни парадоксально, Юрий Викторович, объятый ужасом, не заметили, как оказался в его руке этот новомодный штопор с «крылышками», позолоченный, купленный с год назад как раз за позолоту, поскольку все их теперешнее столовое серебро, приобретенное Катей на высокую фирменную зарплату, тоже было позолоченным.

Уже падая на расслабившееся в ожидании любви Катино тело, он, как утверждал позднее, совершенно не осознал, что выставленный им перед грудью, словно копье, здоровенный штопор войдет под тяжестью его крепкого мужского тела в Катину грудь - легко, как нож в масло... Он и вошел. И будучи, как выяснила позже судебная экспертиза, целых девяти сантиметров в длину, пронзил насквозь одним махом ее любящее сердце.

Сам Юрий Викторович понял, что случилось, только в тот момент, когда на груди беззвучно затихшей Кати под его пальцами, так и не выпустившими штопор, сделалось липко, влажно и очень-очень горячо. Неправдоподобно, неестественно горячо. И он в первый момент, очевидно, на грани помешательства, глупо и нелепо подумал, что оказывается правду говорят, будто страсть разогревает кровь, делает ее кипящей и обжигающей... И что недаром она, темно-алая и вот такая вот горячая, рифмуется лучше всего со словом «любовь»...
 

Мария ВЕТРОВА
вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц и К"