Се ля ви
Петр Тодоровский, кинорежиссер

- Я был курсантом Саратовского военно-пехотного училища. В 1944 году командиром взвода был направлен на фронт и дошел фронтовыми дорогами до Эльбы. Воспоминания о войне тревожат память каждого фронтовика, и каждый видит ее по-своему. Помимо боев, которых было немало, радости побед, горечи утрат, которые остались в душе навсегда, память сохранила курьезы, эпизоды порой забавные, нередко трагические. 

Запомнилось, как долго добирался на фронт, - эшелон сутками простаивал на запасных путях, сухой паек был съеден, и пришлось продать шинель, запасное белье... А когда я наконец попал на передовую, мне, молодому, еще не обстрелянному офицеру, сразу дали задание: вместе со связистом найти штаб (наступление захлебнулось, связь с ротами нарушилась), восстановить связь, собрать всех, кто остался в живых, и начать рыть линию обороны. 

Выполняя это поручение, я впервые попал под сильный артиллерийский обстрел. К концу дня в окопе меня начало трясти - давали о себе знать накопившиеся в течение дня впечатления, да и холодно было в одной гимнастерке (шинель-то продана).

«Вы, лейтенант, так не уснете, - сказал оказавшийся рядом сержант-связист. - Пошли!» И мы поползли в другой окоп. Там стоял усатый мужчина, его голова склонилась на сложенные кулаки. Он был мертв... Так я впервые оказался рядом с убитым. Мы его с трудом вытащили - оказался двухметрового роста мужик. Еле-еле стянули с него шинель - она была совсем новая, английская. Сержант встряхнул ее, ножом соскоблил запекшуюся на спине кровь и, протянув мне, сказал: «Носите на здоровье!» Я надел шинель. Полы - почти до земли, длиннющие рукава. 

Но и это неудобство было убрано с помощью ножа сержанта.

В этой шинели я дошел до Вислы, пока однажды меня не увидел командир полка: «Это что за чучело?!» И мне выдали новую русскую шинель. Хотя и было такое поверье, что если носишь вещи с убитого, то обязательно погибнешь, в этом случае мне просто повезло. А ранило и потом контузило уже в той, новенькой шинели...


Юрий Любимов, режиссер

- В армии я оказался перед финскими событиями. Это была моя первая война. А потом случилась и вторая. Я служил в ансамбле у Берии, который назывался «Ансамбль песни и пляски НКВД». Дисциплина была строгая, но и компания подобралась на диво: Н.Охлопков, Д.Шостакович, Р.Симонов, А.Мессерер, К.Голейзовский... Программы ставил В.Немирович-Данченко. Я читал конферансы, которые писали солдаты - М.Вольпин и Н.Эрдман. За день до начала войны ансамбль должен был выступать в Таллине. Затем предстояла поездка к пограничникам. Нас вернули с полпути. Сначала мы ничего не понимали: переулки были забиты ранеными. 

Ночью в поезде я проснулся от грохота: били зенитки, пикировали самолеты. Протер глаза и решил: маневры. Заснул. Вскоре до всех нас стало доходить: началась война! Нормальному человеческому объяснению это не поддавалось. Первые дни войны превратились в непрекращающийся стресс. Но время приучило к ней - и меня, и всю страну. Когда я поверил, что мы победим? Однажды увидел двух наших солдат - сидят, едят хлеб. В небе пролетел вражеский самолет. Солдаты отложили свои краюхи, взялись за оружие, стали стрелять. «Нелегко фашистам будет нас осилить», - подумалось мне. 


Григорий Бакланов, писатель

- В дни Сталинградской битвы мы, курсанты астраханской авиашколы, безусые 18-летние мальчишки, оказались на берегу Урала. Согласно приказу командования, эвакуировались доучиваться на восток. На своих еще неокрепших плечах мы перетаскивали с барж на железнодорожные платформы тысячетонное имущество школы. И расстояние от пристани до железнодорожной ветки было безжалостно далеким. измученными мы были вконец. И голодными как волки. Кто-то узнал, что у пристани можно найти куски гнилого, много лет пролежавшего в земле жмыха. И мы штыками и ножами выковыривали его из мокрого грунта и сгрызали, как самый вкусный деликатес. 

А потом узнали, что на дне Урала есть рассыпанная пшеница. И начали доставать кем-то просыпанное зерно. А октябрьская вода была уже ледяной.

Пошел на промысел и я. На берегу кучковались курсанты: кто копался в песке, выискивая зерна, кто, сняв сапоги, бродил по ледяной воде, нащупывая посиневшими пальцами россыпи пшеницы. И только один, могучего сложения человечище, нырял в воду с небольшой сумкой в руках. Говорили, что он моряк-черноморец со стоящего у берега катера-сторожевика. И еще говорили, что как раз там, на глубине, много просыпанного зерна. Каждый раз здоровяк-черноморец уходил под воду, а минуты через полторы выныривал с добычей и отдавал ее курсантам. Но в конце концов и здоровяк устал.

- Ну, братва, баста! - проговорил он и начал было выбираться из воды. Но в это время на берегу возникла худющая фигура какого-то курсанта-доходяги. Голова и шея его были перебинтованы, а на лице краснело несколько чирьев.
- Братцы! мне в воду нельзя. А жрать хочется... 

Все повернули головы к моряку. Тот молча развернулся и, заплыв на глубину, снова нырнул. На поверхности послышался только слабый всплеск, а потом разошлись круги, и все затихло...


Леонид Броневой, актер

- До войны я занимался по классу скрипки. Ну а во время войны мне пришлось выучиться играть на аккордеоне. Мы жили в Ташкенте, и я устроился на работу в ресторан. Точнее, в закусочную. 

У нас было трио: скрипач-старик, пианист, и им нужен был аккордеонист. Вот я и освоил инструмент, научился довольно лихо на нем играть. Пел песни Вертинского, Лещенко. И даже тюремные: было такое время, сорок шестой год, сразу после войны. 

Фронтовики приходили в эту закусочную: кто без ноги, кто без руки. Но все с орденами, подтянутые. Они заказывали разные военные песни. «Темную ночь», например...


Тихон Хренников, композитор

- С Иваном Пырьевым мы закончили работу над картиной «Свинарка и пастух», когда уже началась война, - в конце июня - начале июля 41 года. И думали, что никакого будущего у этой картины нет. Ведь сюжет там такой легонький, любовный, о том, как кавказец влюбляется в северянку. Казалось, могло ли это в канун драматических событий 41 года кого-нибудь взволновать ? Чуть позже, в начале сентября, я уехал проведать свою семью, которая проживала тогда в Свердловске, и собирался через месяц вернуться. Но вскоре началась всеобщая эвакуация из Москвы, и мне пришлось остаться в Свердловске. Я даже забыл про картину. И вдруг читаю в «Правде» восторженную статью Алексея Толстого о кинофильме «Свинарка и пастух».

Картина эта пошла и принималась с каким-то невероятным ажиотажем, попасть на нее было невозможно. Этот фильм в самые трагические и драматические дни событий осени 1941 года оказался как никогда кстати. Его смотрели по много раз - смотрели и плакали, вспоминая свою довоенную жизнь. 

В 1943 году И.Пырьев и В.Гусев предложили мне написать музыку к новой кинокартине. Она вышла на экран в 1944 году и называлась «В шесть часов вечера после войны». Это фильм о войне, о любви. В нем тоже много песен и лирики. Прочитав сценарий, я просто ахнул: представляете, во время войны, в самый разгар событий, мы уже снимали картину о победе, о первой встрече влюбленных после войны на мосту у Кремля. Этот фильм оказался в чем-то даже пророческим, потому что многое, что там было нами придумано, потом сбылось в жизни.
 

вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц и К"