Как молоды мы были
Прощай, шпана послевоенная!


Роясь в ящике со старыми фотоснимками, неожиданно наткнулся на совсем старый. Бледный, выцветший, неумелый, хотя и с фигурным обрезом по краям. Наверняка сделанный незабвенным фотоаппаратом «Комсомолец», изготовленным на Красногорском заводе по какому-нибудь трофейному немецкому образцу, и напечатанный в темноте коммунальной ванной в корытцах с проявителем и закрепителем, поставленных на перевернутые бельевые тазы.

Вся наша дворовая компания, бражка, кодла запечатлена на этой мутноватой фотографии. Низкорослые худосочные пацаны с выражением вызывающей непочтительности и задора на голодных нечистых физиономиях, одетые во что-то, с нынешней точки зрения, невообразимое, в какие-то курточки, из материнских юбок и отцовских кителей перешитые, в бесформенные, необъятной ширины, с пузырями на коленях шкары, они же брючата. Можно предположить, что у многих кепки напялены на остриженную под нулевку башку, однако кое у кого из-под козырька на прыщавый лоб спадает хилая челка - главная щегольская примета классического российского хулиганства.

С привычной точки зрения мы и есть хулиганы, хотя и малолетние. Несомненная, как тогда говорили, рванина, дети улицы, воспитанники дворов и подворотен. Не нужно большой проницательности, чтобы догадаться: почти все мы курим и ругаемся матом.

Грешны мы были, что скрывать. И греховности своей не скрывали, можно сказать, бравировали ею, гордились ею, а точнее - оборонялись от правильного мира с его участковыми, управдомами, пионервожатыми и «тихарями» в штатских пальто и в офицерских сапогах, с приличными мальчиками из хороших семей, которых гулять во двор не пускали и водиться с нами не разрешали.

А могло ли быть иначе? Могли ли добропорядочные родители не заподозрить в нас злонамеренную, почти криминальную шпану? Могли ли мы не быть или, по крайней мере, не казаться этой шпаной, если ни у кого, повторяю, ни у кого из нашей немалой дворовой компании не было живого отца?.. Впрочем, вру. У одного, у моего соседа по лестничной площадке и дружка, у Борьки Алаенкова, отец был. Однако такой, что лучше бы его и не было. Дядя Петя мне и сегодняшнему, перевидавшему на своем веку тысячи запойных и загульных пьяниц, беспробудных алкашей и бездомных ханыг, представляется самым страшным алкоголиком. Что-то жуткое было в его беспрерывном пьянстве, в его огромной согбенной, сотрясаемой утробным похмельным кашлем фигуре, восседающей на смрадной, чудовищной постели, окруженной тройным кольцом разнокалиберных порожних бутылок. Почему он так надрывно, трагически пил, какой пожар едва минувшей войны хотел залить водкой и портвейном? Какой ледяной окопный холод желал преодолеть неизбывной горячительной смесью? Какие неотступные воспоминания безуспешно пытался заглушить хмельными иллюзиями, какую потерю возместить?

Взрослый мужской мир после войны был сильно подвержен пьянству. Сначала победное, бравурное, лихое, оно становилось все тяжелее и забубеннее. Только теперь подумал о том, как настораживал нас, лишенных мужской наставляющей руки, этот взрослый мир. Во всяком случае, до той поры, пока не начал нас очаровывать и завлекать. А что этому хмельному соблазну, этому запойному одичанию могли противопоставить наши матери - портнихи, машинистки, продавщицы, фабричные работницы, замотанные, рано постаревшие от борьбы за кусок хлеба и за ордер на ботинки или галоши, напуганные вызовом к директору школы или появлением участкового? Чем они могли на нас повлиять? Жалкими слезами, бабьей истерикой, неумелыми колотушками?

Жизнь в послевоенных дворах стопроцентно годилась для итальянского неореалистического кино. Она вся была на виду - со скандалами, ссорами, сведением счетов и выяснением отношений. Детям до шестнадцати лет вход на некоторые фильмы был тогда запрещен, зато почти каждый вечер мы становились зрителями дармовых жанровых спектаклей на тему о возвращении домой подгулявшего мужа, о наказании неверной жены и дуэли двух соперников, более всего похожую на обычную почешиху.

Вот такие народные университеты проходили мы прямо по месту жительства. Открывавшие нам глаза на самые сокровенные тайны бытия и заставлявшие столкнуться носом к носу с вечными проблемами жизни. Нужда и голод, любовь и смерть, свобода и тюрьма познавались нами на корявом асфальте собственного двора, в его закоулках, подвалах и на чердаках. Бывшие фронтовики собирались теплыми вечерами за дощатым столом забить козла. Война в их безотчетных, стуком доминошных костяшек сопровождаемых мемуарах представала совсем не похожей на ту, которую показывали в кино. На центральных московских улицах вокруг нашего двора оживала торговля, скудная государственная и шальная, азартная, дерзкая - подпольная. Красивые спекулянтки с пергидрольными локонами, похожие на Дину Дурбин или Марлен Дитрих, в парадных, где еще сохранялись признаки былой буржуазности, и на «черных» грязных ходах для отсутствующей прислуги «толкали» недоверчивым клиенткам тбилисские лакировки и отрезы коверкота и бостона, привезенные из Германии. Мы, пацаны, простодушно рэкетировали прекрасных барышниц, лукаво намекали им, что во время сделки бдительно стояли «на шухере» или, что то же самое, «на атасе». И хотя никто нам этой ответственной миссии не поручал, законный процент нам отпускался - на мороженое. Одна пачка приобреталась на всю компанию и хавалась по кругу, после чего по очереди жадно облизывалась оберточная бумага и не было в послевоенном дворе большего греха, чем одному втихаря сожрать какое-нибудь лакомство: конфету, яблоко, пирожок с повидлом. Любым, так сказать, деликатесом по неписаному правилу полагалось делиться с каждым, кто пожелает. Самый занюханный пацан, завидев дворового «короля», жующего бутерброд, имел право требовательно крикнуть: «Оставляй!» И раздосадованный «король» обязан был уступить слабосильному наглецу последний, самый сладкий кусок.

Время от времени на колготной нашей улице, на которой только что трамваи заменили троллейбусами и чадящими автобусами по прозвищу «бегемоты», кого-нибудь ловили. Карманника, того же барыгу, а может, и убийцу. Преследуемый искал спасения в проходном дворе, однако, оказавшись в нашем старомосковском пространстве, зачастую терялся - вместо того чтобы устремиться в ворота, открытые в переулок, направлял стопы под арку, ведущую в тупиковый, задний двор. За ним, яростно дуя в полицейские свистки на шнурке, грохоча казенными сапогами, тяжело бежали менты, а иногда и штатского вида товарищи в таких же самых сапогах. 

Зрелище погони пробуждало в мальчишеских сердцах разные чувства. С одной стороны, какой-то неконтролируемый подловатый охотничий инстинкт, а с другой - такое же неподвластное логике сочувствие настигнутому. Заметённому, если ориентироваться на принятый в те годы синоним глагола «арестовывать». Мы успокаивали свою растревоженную совесть соображением, что «замели», надо думать, шпиона. Их каждый день тогда заметали - наших соседей, родственников, а то и родителей, однажды вечером из примерных советских граждан, бывших фронтовиков, веселых рассказчиков разом превращавшихся в иностранных агентов. «Воронки» - темные глухие фургоны для перевозки арестованных - были привычны на улицах не менее фургонов с надписью «Хлеб», в которых иной раз тоже возили задержанных и подследственных.

Пишу эти строки и дивлюсь: жизнь моя была бедная, полуголодная, заплатанная, но потрясающе интересная. Посудите сами: никто не загонял нас домой теплыми майскими или сентябрьскими вечерами, и до ночи мы ошивались на танцах, которые устраивали у нас во дворе «большие ребята» со всей округи. Иногда сам поражаюсь, что помню наизусть чуть ли не все довоенные, военные и послевоенные шлягеры - всё, что пели Утесов, Шульженко, Изабелла Юрьева, Рашид Бейбутов, полузапретный Александр Вертинский и запретный целиком Петр Лещенко. Еще бы мне не помнить, если они буквально впечатались в мою эмоциональную память пятиклассника, у которого уже открывались глаза на некоторые прельстительные тайны жизни

А какая это была радость, когда в наш двор заезжала машина! Какой-нибудь трофейный «мерседес» или «хорьх», или «майбах». Мы, мелочь пузатая, вначале разбегались от нее в мнимом испуге, а потом обступали уже в неподдельном восторге. «Дядь, прокати!» - просили мы с такою искренностью, что самые забуревшие бюрократы не могли перед ней устоять. И мы набивались в эту роскошную, пахнувшую одеколоном и табаком машину всей своей чумазой кодлой, и подпрыгивали на тугих ее сиденьях, и то замирали, а то визжали от полноты чувств при виде проплывающей за окнами Москвы. Особенно если стекла этих окон с помощью хромированной ручки разрешалось слегка опустить. Тогда тугой, бензинный, мусорный и все равно чудесный ветер врывался в салон, и это уже было совершенно непереносимым счастьем!

Может быть, именно по этой причине я еще больше любил грузовики. Какое это было наслаждение - ехать, а точнее, плыть по Москве в кузове и взирать на окружающую действительность как бы сверху вниз. Особенно когда судьба одарила неслыханной удачей - оказаться в кузове огромного, высоченного «студебекера». И задыхаться от встречного ветра, когда «студебекер» вырывался на подмосковный простор.

Я теперь понимаю: родной «остров» казался нам чем-то вроде острова посреди необозримого океана - Москвы, и, как всех островитян, нас так и подмывало оторваться от родного берега. Если кого-либо из моих приятелей отправляли с поручением в какое-нибудь не слишком дальнее место, я с удовольствием набивался ему в попутчики. Мы отправлялись в путь пешком и чувствовали себя при этом путешественниками-первопроходцами, разведчиками-следопытами, все замечающими на своем пути: и афиши спортивных состязаний, и газетные щиты (до самой перестройки сохранялась у меня эта бродяжая привычка читать газеты на улице), и гуталинное богатство чистильщиков-айсоров (которых называли армянами), и анонсы кинотеатров, и парадные подъезды заоблачно важных государственных учреждений. Мы шатались по проспектам и бульварам, с опаской забредали в незнакомые переулки, с гибельным восторгом в два приема перебегали под самым носом гудящих (еще можно было гудеть) «ЗИСов» и «Побед» необозримое Садовое кольцо...

Улица была тою рекой жизни, которая несла нас в прекрасное, как тогда принято было считать, а на деле весьма проблематичное будущее. Она пленяла, она настораживала, она учила. Чему? Да всему на свете. Особой городской сноровке, необходимой для того, чтобы доехать куда надо на подножке звенящего трамвая и вовремя с этой подножки соскочить. Особому умению пролезть куда-нибудь без очереди и протыриться куда-либо без билета. 

Особому плутовству, без которого в незнакомом мире пропасть - просто раз плюнуть. И главное - стойкому противостоянию жизни, способности эту жизнь принимать и радоваться ей. Беспечные зеваки, романтические прогульщики, мы без устали шлялись по Москве, мы обступали иностранные автомобили с гончей собакой на радиаторе, прожигали жизнь возле тележек с газированной водой, хотя хватало нам чаще всего только на «чистую» без сиропа. В порыве патриотического блаженства бежали мы за оркестром военных моряков, который проходил по самой стремнине улицы Горького, накрывая нас с головой героическими волнами «Варяга». «Наверх вы, товарищи, все по местам!» - ничего другого я не желал в те минуты всею силой своей невинной души, как оказаться среди самых верных в мире товарищей - моряков готового к неравному бою «Варяга». Вот еще чему учила послевоенная улица, бестолковая, крикливая, скандальная, сердобольная, сиренами пуганная, бомбежки пережившая, всех на фронт проводившая и мало кого дождавшаяся, - товариществу и дружбе.

Иногда я забредаю в свой бывший двор. И совершенно искренне недоумеваю: как же в этом ничтожном, малом пространстве могла уместиться незабвенная страна моего детства? Как можно было тут часами гонять в футбол? Где ее заветные закоулки и полные тайн подвалы?

И все же в старый свой двор можно вернуться, а в детство не воротишься. Зато можно вновь достать из ящика стола старую мутную фотокарточку и вглядеться в послевоенные мальчишеские лица. Прекрасные, несмотря ни на что, независимые и насмешливые, подсвеченные изнутри гордой сокровенной мечтой, которая зачастую не сбылась и тем не менее не обманула.

Современные дети чуть ли не с четырех лет играют в компьютерные игры. А с семи лет многих из них родители привозят на машинах, причем те, кого к школьному подъезду доставили иномарки, презирают приехавших на «Жигулях». На испанских и французских курортах не редкость встретить малолетнего соотечественника. А за заборами элитных домов виднеются «плей-граунды» - игровые площадки, похожие на небольшие стадионы. И все-таки своего послевоенного, дворового, полуголодного детства я не променял бы ни на какое сегодняшнее «золотое».

Ан. МАКАРОВ

вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц и К"