Книжный бум
Жертва голодухи

Михаилу Берлянду, одному из старейших работников культуры России, уже за восемьдесят. Значительную часть жизни он провел в сталинских лагерях - напросившийся добровольцем на фронт студент, а затем не однажды раненый младший командир был приговорен к смертной казни за то, что... вел дневник. Спасло его чудо. О том, что видел и испытал за колючей проволокой, автор рассказывает в готовящейся к печати книге «Бремя памяти», отрывок из которой мы предлагаем вашему вниманию.


«Дело» мое было предельно простым - я вел дневник. Опасная привычка в условиях армии. Дневник мой был замечен чужим бдительным глазом: кому это нужда постоянно что-то писать в тетрадку? Что-то тут не так... Нашелся доброхот, выкрал мой потрепанный блокнот и передал в СМЕРШ. Обнаружив пропажу, я кинулся к начальнику училища, к которому был прикомандирован после ранения и контузии (полгода временной инвалидности, препятствующей отъезду в действующую армию). Просил срочно отправить меня на фронт. Начальник училища, уже осведомленный СМЕРШем о наличии «контрреволюционного элемента», мягко сказал, разведя руками:

- Поздно. Ты уже не в моем ведении, Миша.

Спустя пару дней пришли за мной два мужичка с гэбэшными петлицами. Это было 11 октября 1943 года. А потом - трибунал. И приговор: «За антисоветскую деятельность и ведение дневника с контрреволюционными записями антисоветского содержания приговорить бывшего старшего сержанта Советской армии Берлянда Михаила Абрамовича к высшей мере наказания - расстрелу. Приговор может быть обжалован в течение 72 часов».
После замены «вышки» червонцем (в ту пору не было срока выше) лишь через 16 лет я вернулся домой: отсидел! Как? Где? С кем? Рассказывать долго, но вот один из характерных эпизодов...

Хлеб был почти единственным заметным продуктом в нашем рационе - приварок был настолько ничтожен, что его как бы вовсе не было. Я был постоянно и свирепо голоден. Далек путь от хлеборезки до рта работяг: от номинальной пайки отваливается по дороге минимум 10 процентов - при хлеборезе пасутся не только надзиратели, но и приятели и прочее шобло.

Когда я признан был в «сообществе» своим, мы ели все вместе, окружая большую миску, в которую наливали всю баланду. Бригадир Вася Крицкий сам делил хлеб, разрезая его на «равные» доли. Кашу, когда ее давали, ели также из одной миски.

Баланду и вечернюю кашу мы получали через небольшое окно, выходящее из кухни. Кухня своим неказистым зданьицем вплотную пристроена к жилой мужской зоне и сообщается с ней через это раздаточное окованное окошко. Обслуживают кухню заключенные из женской, весьма охраняемой зоны. Набирались поварихи из пожилых и битых «бытовочек», множественными наколками на руках подтверждающих свое лихое прошлое.
В один послерабочий вечер, когда мы склонились над нашим общественным тазом с баландой, не утомляя друг друга излишней медлительностью при уничтожении ее, Крицкий, перестав есть, внимательно оглядел меня и задумчиво спросил:

- Сколько тебе лет, Мишка?

Я ответил. А было мне уже 23 - один из самых молодых в бригаде - большинство же значительно старше. Впрочем, в ту пору мне и сорокалетние казались старыми.

- Надо бы тебе махнуться с кем-нибудь из наших рубахой поприличнее. Временно. Будут смотрины. На тебя Пана положила глаз, - продолжал бугор.

Имелась в виду повариха, многоразовая арестантша из завязавших «вороваек», пятидесятилетняя тумба с нарисованными синим карандашом бровями, проложившими границу между низким лбом и множественными лицевыми буграми, над которыми поблескивали хищные свиные глазки... Итак, она звалась Пана. Наглоулыбчивая с лагерной знатью, вспыхивающая передним золотым зубом, она была отвратительно груба с работягами. 

Хрипловато матеря неловких и доходяг, которые безнадежно топтались возле раздаточного окна, она с каким-то подчеркиванием, присущим блатному говорку, цедила в щель между зубами такие словотворческие перлы, что и не снились составителям словарей «старой и новой «фени».

Мне предстояли смотрины... Тогда я еще не видел «королеву» кухни, только пару раз в окне раздаточной замечал залитые баландой грязные ручищи, покрытые наколками, быстро и пренебрежительно метавшие кружки, банки и миски, наполненные вожделенной жижей.

Сначала я не понимал, какая связь между гранд-поварихой и Васиной заинтересованностью в моем внешнем виде. Потом дошло: я, стало быть, должен стать секс-авансом, чем-то вроде подарка или третьего блюда для вполне сытой дамы, жаждущей пищи для утоления иного голода - зуда между ног...

Мне доступно объяснила бригада, что рассчитывает таким вот образом подкормиться. Став фаворитом царицы кухни, я смогу принести неизмеримо больше общему делу, чем доверенное мне, как нормировщику, сочинение нарядов. На кухне, говорила бригада, прикармливаются ночные надзиратели, и потому они не станут шарить в закутке за печью, где спит повариха и где должна состояться «лав стори». А если цыпленок (то есть я) придется по вкусу разборчивой даме, бригада с ходу занимает первое фаворитное место, оставляя далеко позади всяких там аутсайдеров. И может, заполнение таза будет не только до самого верха, но и с гущей!

О готовящемся набеге на святая святых знала только наша бригада металлистов, собирающая по нитке облачение для полномочного представителя и морально готовя его на ответственное - без дураков - задание. Полномочий было навалом. Как и советов. Опыта же и силенок было не вровень с чаяньями и надеждами моих собратьев. Надо сказать, нравственных мук я не испытывал. Цель, так сказать, оправдывала средства. Цель - относительное повышение количества приварка для бригады, средства... Сами понимаете. Хватило б только этих самых «средств»...

Мой эротический опыт ограничивался к тому времени единственным романом, имевшим быть в госпитале в 41 году, перед сдачей Харькова. Лежал я там в бывшей физиотерапевтической клинике. Привели нас, замызганных, небритых, в грязных бинтах, измученных. Лежали на полу в вестибюле клиники, ожидая, когда дойдет очередь на обработку санитарную и хирургическую. Сначала увезли в кабинеты тяжелых. Лежал и я лицом к большой дубовой двери с блестящими зеркальными стеклами. Какой-нибудь дикой боли я не чувствовал, ждал спокойно своей очереди, соображая, как сообщить в Москву маме, что жив, что в госпитале, что не мог писать, - в кутерьме первых двух месяцев войны с постоянными окружениями, отсутствием возможности отправить письмо в тыл, бестолковыми перебросками с участка на участок и паническим напряжением первых недель было не до писем.

Не стану врать, я радовался передышке: со второго дня войны и до самого госпиталя не было хотя бы одного относительно спокойного дня. У меня уже было легкое осколочное ранение, которое я преодолел с помощью полковой санчасти, не уходя в далекий тыл... И вот - Харьков, клиника, тщательно вымытые стекла, яркий летний день. Приятно было представлять себе чистую лазаретную койку с простынями.

Вдруг раскрылась дверь, и в проеме обозначилась прелестная девичья фигурка с нимбом сияющих волос, в просвечиваемом платье. Через секунду «чудное мгновение» исчезло, растворившись в полумраке вестибюля, но подняться, чтоб проследить куда, - у меня не было сил. Горько позавидовав тем, кто не на войне и может общаться с таким «небесным созданием», я вернулся к мыслям о доме.

Перевязанный и вымытый, я уснул в палате и проснулся, как потом мне объяснили, через двое суток... Когда я расцепил веки с предчувствием чего-то очень радостного и счастливого, я увидел близко наклоненное ко мне божественно красивое лицо: блестящие удлиненные синие глаза в лучах длинных ресниц, гладкие тяжелые черные волосы, неподкрашенная полуулыбка... Я умер, воскрес, вновь умер... Это была Она, я сразу это понял.

Так началась безумная, беспощадная и безнадежная любовь, разделенная самой прелестной подругой, моей первой юной женщиной. Безнадежная, потому что была война, после выписки из госпиталя меня вновь ждал фронт. Беспощадная, потому что война приближалась, начались бомбежки Харькова.

В первую бомбежку, когда все ходячие рванули в убежище, а лежачих перепуганно и поспешно уносили санитары, мы с моей любимой закрылись в ее кабинете лечебной физкультуры на четвертом этаже госпиталя. Для верности закрыли дверь ножкой стула и не отпускали друг друга до самого отбоя. Безумные, как сомнамбулы, бродили мы оба, когда не виделись.

Три недели госпиталя были каплей, которой не залить пожар души, огонь желанья. Все сосредоточилось в одном - быть с нею, видеть ее! Я замирал от чудовищной мысли - я мог не встретить ее, первую и единственную. Мог погибнуть на войне, не вкусив счастья ее любить.

Нас выписывали, не долечив. Меня направили в батальон выздоравливающих на Холодной горе. Отметившись в канцелярии, я перебрался к моей возлюбленной. Она жила с сестрой и теткой в одноэтажном домике. Подумайте, ее близкие встретили мое появление как что-то само собой разумевшееся. С Холодной горы уходила рота за ротой, я знал, что еще три-четыре дня, и все кончится, несмотря на мою тогдашнюю хромоту. В батальоне я не бывал, рискуя залететь под трибунал за дезертирство. Мне было все равно: дальше фронта не пошлют.

Мы не могли оторваться друг от друга. Мы ничего не видели и не понимали, а город предсмертно хрипел, бомбежки стали частыми, продукты исчезли, множество жителей уезжало, а мы не расцепляли рук и губ. Клятвы, клятвы, клятвы; надежды, надежды, надежды; боль, боль, боль.

Пришел мой черед. Назначен срок выхода и нашей маршевой роты. Мы расстались...

Прошло много лет. Я искал ее в Ташкенте, куда был эвакуирован госпиталь, искал в Харькове на том месте, где прежде стоял домик. Был в бывшем госпитале, набрал несколько человек с ее фамилией в адресном столе и по телефонной книге. Разыскал людей с ее фамилией, не такой уж часто встречающейся, - никакого следа. Погибли? Уехали? Умерли?..

Теперь вы видите, как невелик был мой эротический багаж в ту далекую пору. Моя сексуальная эрудиция, как сказали бы в наши дни. Теперь вы понимаете, читатель, каково мне было в преддверии свидания с «кулинарной 
воротилой»?

Внутренне я приготовился. Я считал мой будущий шаг подвигом во имя зэковской дружбы, требующей пожертвовать собой. «Кухонная амбразура» грозила, влекла и ужасала.

Меня сводили в баню. Приволокли горячей воды, целых два ведра! Вручили обмылок и кусок рогожи. Жизнь была бы прекрасна в этот миг, если бы не сознание неотвратимо приближающегося часа, когда я останусь один на один с будущей «невестой».

После отбоя был отодвинут металлический квадрат щита, прикрывающий изнутри «раздаточную амбразуру», и в появившуюся темную скважину впихнули меня - ногами вперед. Затем последовало церемонное знакомство «за ручку». Вместо бархатного баритона я издал какой-то мышеобразный, постыдно колоратурный писк. Неохватная чаровница непостижимым образом всосала меня в тот заветный закуток так стремительно, что я не успел осознать, где оказался.

Решимость «лечь на амбразуру» таяла. Передо мной замаячила плаха. Я пытался разглядеть хоть что-нибудь привлекательное в моей повелительнице, кроме, разумеется, поистине шикарной жратвы, щедро отданной в мое единоличное владение - работника нужно прежде всего накормить! И я был накормлен за все месяцы голодухи от пуза, которое, кстати, требовало еще и еще, что я бесстыдно и проделывал.Старался нажрать как можно больше, пока томно охорашивающаяся «мисс Кухня» хрипло вела беседу и еще не запустила фиксы в мое хрупкое от недоедания естество. О боже, что если она поймет мою истинную цену и выставит на осмеяние и голодный бригадный паек...

Не знаю, может, от сытости, страха и любви к собригадникам или с перепугу я и совершил что-то выдающееся и гераклоподобное. Не знаю. В памяти сохранились лишь сытость и гадкость. И все. Однако на следующий день при раздаче баланды, наливаемой щедро и со дна, Крицкий получил - шепотом - хриплое распоряжение (а пожалуй, приказ) доставить тем же способом новоявленного фаворита.

Как известно, история всегда повторяется дважды: при повторении трагедия всегда оборачивается фарсом. В моем (нашем) случае все произошло наоборот - фарс обернулся трагедией: на «повторе» все забастовало во мне. Бригада вернулась к нулевой отметке, а неутешенная «вдова-королева» - к новым поискам принца...
Рубашку мне вернули прежнюю...
 

вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц и К"