Экстремальная ситуация
Прощенная любовь


Старуха жила на свете так долго, что давным-давно успела позабыть, сколько именно. Да и вряд ли ее это интересовало, поскольку помнить свой возраст ей было не для чего, а главное - не для кого. Когда-то у Старухи было нормальное человеческое имя, простое и незатейливое - Мария Анатольевна. А еще раньше - Машенька. 

Был и человек, называвший ее именно так - нежно и всегда тихо. Но случилась война, большая и долгая, этот человек ушел защищать Родину, которая тогда тоже была, а назад не вернулся. И так никогда не узнал, что в самый разгар голода и холода, лютой зимой сорок второго, у него родился сын. Крошечное, сморщенное, как весенний гриб-сморчок, слабенькое существо. Все вокруг считали, что существо не выживет, но Старуха сына выходила и вырастила, и много лет подряд вся ее жизнь была сосредоточена, словно солнечный луч в капле росы, в их сыне.

В честь отца она назвала его Василием. И как раз в те годы перестала называться Машенькой и стала Марией Анатольевной. Подымала на ноги и учила она его долго и трудно. Потому что, хотя страшная война закончилась, голодные годы все длились и длились, постепенно переходя в просто тяжелые, делившиеся на трудовые пятилетки.

Наконец сын вырос, и у нее появилась первая за много лет, слабая, но надежда на лучшее будущее, про которое день и ночь долбило радио. Только надежда оказалась напрасной. Однажды в жизни сына появилась женщина и отняла у нее сына раз и навсегда. Старуха возненавидела эту женщину с противным именем Нина сразу же и после первых минут знакомства выгнала из своего дома, уверенная, что из них двоих сын выберет ее. Но Василий выбрал Нину и ушел вслед за ней от матери, хлопнув дверью.

Больше она его не видела никогда. Возможно, Василий и одумался бы потом, но примерно через год от начала своей женитьбы на заводе, где он работал, случилась авария, и сын погиб. Его смерть лежала на совести той проклятой бабы. Потому что, если бы не женитьба, Василий не бросил бы институт, ни на какой завод работать не пошел и остался бы жив. Старуха узнала о смерти сына не сразу, только месяца через полтора после похорон, потому что не считала Нину своей невесткой и бросала телефон, едва заслышав в трубке ее ненавистный голос, не слушая, что она говорит. А с того момента, как узнала, и превратилась в ту Старуху, какой была по сей день.

Постепенно из ее памяти ушла вся прежняя жизнь, даже лицо сына помнилось как-то смутно, в основном благодаря фотоснимкам, которые бережно хранила в платяном шкафу, в истрепанном старом альбоме. Осталась живой только ее ненависть к этой Нине: вот ее-то лицо она как раз помнила ярко и отчетливо, хотя никаких снимков невестки у Старухи не было. Лицо, которое вспоминалось ей изо дня в день каждую ночь перед тем, как доводилось уснуть хрупким и ненадежным сном, оставалось все эти годы молодым и, словно в насмешку, улыбающимся. Темные кудряшки, которые Старуха ненавидела особенно жгуче, черные татарские глазенки и ямочки на пухлых щеках... Иногда ей хотелось забыть и ее тоже, но тут уж ничего поделать было нельзя.

Шли годы, жизнь вокруг поменялась как-то совершенно дико и непонятно для Старухи, все слабее помнившей свое прошлое и даже свое прежнее имя: ведь никто уже ее давным-давно по имени не звал. Немногие подруги поумирали, коммуналку их расселили по отдельным однокомнатным хрущобам, а в новом районе Старуху никто не знал и никого она не интересовала. Разве что здешнего дворника, бесившегося из-за того, что она собирает возле помойки пустые бутылки - его законную добычу. Дворник был тоже старый и злющий, как дьявол, и, застукав ее с бутылками, орал всегда одно и то же ругательство, окликая ее старой ведьмой, а если успевал опохмелиться - просто Старухой. Больше с ней не заговаривал никто и никогда, и она этому даже радовалась, потому что давно привыкла к одиночеству и молчанию. И тоже никого и никогда не окликала, ни с кем не заговаривала и даже соседей в лицо не запоминала.

Никого, кроме въехавших недавно в квартиру напротив, да и то потому, что въезжали они как раз, когда Старуха отправилась к магазину сдавать добытые с утра бутылки. Соседей было двое - мужчина неопределенного возраста, может сорока, а может и пятидесяти лет, и совершенно седая женщина, видимо его мать, стоявшая на площадке перед распахнутой дверью, когда Старуха вышла со своими бутылками. К ее потрясению женщина улыбнулась и поздоровалась с ней, старой ведьмой, очень приветливо, и даже хотела что-то сказать, но не сказала, увидев своего сына, поднимавшегося с каким-то узлом по лестнице.

Старуха от изумления ничего ей не ответила, а в следующую секунду и вовсе окаменела, потому что женщина окликнула его по имени - Васенькой. Старуха, вздрогнув, поглядела на мужчину и на мгновение ей показалось, что это не чужой сын, а ее собственный, которого давно нет на свете, только ставший старше и даже старее...
Никакого маразма у нее не было, поэтому почти сразу же она опамятовалась и, низко нагнув голову, устремилась вниз, гремя бутылками в своей авоське и немного задев по пути нового соседа. Потом целый день у нее болело в груди сильнее обычного, и холоднее обычного был и без того пронизывающий январский ветер, постоянно, куда ни отвернись, бивший в лицо. Она даже, вопреки обыкновению, не обрадовалась тому, что бутылки сдала быстро и купила себе к праздничку редкое лакомство - целых двести граммов колбасы, вкусной, как в довоенные годы.

К вечеру грудь разболелась еще сильнее, и она поняла, что на праздничную рождественскую службу ей нынче попасть не судьба. Храм, в который она изредка ходила, был далеко, добираться туда можно только пешком, не меньше получаса ходу. Не дойти... Получается, что из-за новых соседей она лишилась одного из трех праздников в году, которые еще помнила и отмечала: Пасху, Первомай и Рождество. И узнавала про которые по сохранившемуся у нее с незапамятных времен черно-белому телевизору «Рекорд».

Из того, что по нему показывали, Старуха большую часть не понимала совсем, но включала телевизор все равно каждый вечер, чтобы были звуки в квартире, как у всех людей. И постепенно пристрастилась, помимо редких религиозных передач, к кинофильмам, в которых все время кто-то в кого-то стреляет. Она не понимала зачастую, кто в кого и за что, но всегда представляла на месте жертвы ненавистную Нинку с молодым улыбающимся лицом и ямочками на щеках, и радовалась ее гибели, и даже неумело улыбалась сама с собой. Религиозные передачи и даже один вид священников радовали ее совсем другим - надеждой на то, что уже совсем скоро ее душа свидится наконец с Васенькой и с тем, кто звал ее когда-то Машенькой, - тоже. Но главное, конечно, с Васенькой, которому она непременно скажет прежде всего о том, что оказалась права насчет ненавистной Нинки, что он теперь и сам это тоже знает и видит...

Грудь не проходила, и колбаса, забытая на кухонном столе, не радовала. Привычно включив телевизор, она смирилась с тем, что никакого Рождества у нее нынче не будет. Разве что по тому же телевизору службу покажут. 

В Пасху показывали и на прошлогоднее Рождество - тоже, а нынче неизвестно. А если боль сама собой не пройдет, то и вовсе самое лучшее для нее, Старухи, будет лечь в постель и уснуть. В надежде, что Господь пожалеет ее и приберет именно в эту ночь, когда души всех умерших, даже неисповеданных грешников - и то идут в рай. Так говорили другие старухи в храме, когда она была там в последний раз, и она им верила. Тем более что как раз и была неисповеданной, хотя грешницей себя не считала. Просто Старуха не знала, в чем ей исповедоваться, полагая, что никаких грехов за ней не водится, одни только горечи и беды.

Ближе к полуночи она все-таки сдалась перед проклятой болью и выпила таблетку, хотя никаких лекарств не признавала и в них не верила. Держала их дома просто так, оставшиеся с незапамятных времен. Лень было выкидывать. И права оказалась, что не верила, потому что таблетка не помогла. Старуха вздохнула, выключила телевизор и как раз успела сделать один-единственный шаг к кровати, которую никогда не застилала на день. В этот миг в ее дверь позвонили...

Старуха обмерла. Она и знать не знала, во-первых, что звонок у нее действует, да еще так громко и тревожно, потому что в гости к ней никто и никогда не приходил. Некому было. Во-вторых, понимала, что в такую позднь добрый человек в чужую дверь ломиться не станет. Звонок прозвенел еще раз, длинно-длинно, с нетерпением, и она, сама не понимая почему, мелко перекрестилась и зашаркала в прихожую. Видимо, от страха, боль в груди, пока она шла на зазвонивший в третий раз звонок, прошла сама собой. Старуха так и не поняла, ни тогда, ни позже, почему, даже не спросив, кто там, отперла двери.

...На пороге стояли давешние новые соседи - сразу оба, и, как в первый раз, у нее ухнуло что-то внутри при виде мужчины: теперь она, благодаря яркому свету на лестничной площадке, видела, что он и вправду походит на ее покойного сына - не на старые снимки, а на живого Василия, которого она моментально припомнила живо и ярко. И именно он, а не его топтавшаяся сзади мать сказал ей вначале: «Здравствуйте, с праздником вас», а потом (и это было вовсе невероятно!) назвал ее... по имени! «Можно к вам, Мария Анатольевна?..»

Старуха ахнула и отступила в глубь своей крошечной прихожей, по-прежнему не соображая, что делает, и почему Василий вместе с матерью идут на ее кухню, чистенькую и почти не обставленную, откуда взялись пакеты с чем-то непонятным, что он начал выкладывать на стол, и о чем при этом торопливо и неразборчиво говорит его мать.

Она и сама пошла за ними на кухню, забыв запереть дверь, неотрывно, как завороженная, глядя на мужчину, уже открывавшего в этот момент коробку с тортом, рядом с которой стояла настоящая бутылка настоящего шампанского - в точности такого же по виду, как довоенное... А потом она, наконец, расслышала, что именно он говорит, и знакомая кухонька дрогнула и поплыла куда-то вбок, а затем качнулась, как маятник, и снова - вбок...

- Мы с мамой, - говорил он звенящим от напряжения голосом, - когда поняли, кто вы, а после, когда в домоуправлении нам все подтвердили, мы... Мы долго думали, как вам объявиться, и вот... Решили, что лучше сегодня... К празднику... Бабуль, тебе плохо?!

Больше она не слышала ничего. Наверное, долго-долго, потому что, когда звуки, цвета и запахи вернулись к ней, Рождество, как выяснилось, уже наступило и в квартире была «неотложка», вызванная ее внуком.

Лежа на кровати, она слышала, какой бодрый голос у доктора, говорившего в прихожей с Василием.

- Удивительное дело, - говорил доктор, - до чего же на самом деле крепкое поколение! Не волнуйтесь, ваша бабушка еще лет десять, как минимум, протянет, особенно если ее не волновать и не расстраивать... На редкость крепкая старуха! Сумеете ее продержать в постели пару дней? А то эти старики непоседы, как правило, так и норовят все сами да сами, по-своему...

- Можете не сомневаться - удержу! - ответил доктору невероятно знакомый, родной голос. - За ней есть, кому поухаживать, мы с мамой в соседней квартире живем...

Она открыла наконец глаза, и глубоко вздохнула, и молча уставилась в склонившееся над ней встревоженное лицо пожилой, даже можно сказать старой, седой женщины. Ничего общего не имеющее с тем - молодым и ненавистным, застрявшим в ее памяти... Эта женщина с доброй и немного виноватой улыбкой и Нина - одно и то же?! Как же так? Не может такого быть... Как...

И, словно услышав ее мысли, Нина кивнула головой и еле слышно прошептала:

- Простите нас, пожалуйста, что мы так внезапно... Мы не думали, что вы так разволнуетесь, мы... Я вас почти сразу узнала, а Васенька не верил, пока в домоуправление не сходил... Простите!

И Мария Анатольевна простила. Легко и сразу, как будто не было этих немереных, долгих лет ненависти и забвения, и протянула дрожащую руку, коснувшись пальцев женщины, лежавших на ее одеяле. И тут же, словно забыв о ней, с жадностью вперила свой взгляд в другое лицо. Потому что Василий как раз вошел в комнату и, молниеносно оттеснив мать, занял ее место на стуле - совсем близко от кровати. Ласково глядя на Марию Анатольевну глазами ее сына, тихим, как у его погибшего деда, голосом, он произнес:

- Я все детство мечтал, чтобы у меня была бабушка... И вот теперь ты у меня есть... С праздником, бабуля, с Рождеством, живи долго и хорошо!

Мария Анатольевна поспешно кивнула, не замечая, как ее губы складываются сами по себе в улыбку. И удивляясь, с какой это стати ее всегда сухие морщинистые щеки вдруг сделались мокрыми.
 

Мария ВЕТРОВА
вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц и К"