Сталин и Мао слушают... меня

О чем вспомнил переводчик «вождя народов»?

Дипломат, Чрезвычайный и Полномочный посол, представитель СССР при ООН, заместитель министра иностранных дел СССР, историк-ученый, член Американской академии политических и социальных наук, действительный член Флорентийской академии наук... И все это - Николай Трофимович ФЕДОРЕНКО. Интереснейшая, колоритная личность, в биографии которой есть и такая удивительная страница: в конце 40-го - в начале 50-го Федоренко был переводчиком на исторических переговорах между «вождями народов» И.В.Сталиным и Мао Цзэдуном. Вот эти воспоминания.

В то время я работал в Пекине, в советском посольстве, занимал пост советника по культуре, одновременно завершая докторскую диссертацию по теме «Древние поэты Китая». И вот Его Величество шанс сказал свое слово.

Тоскливым пекинским вечером меня срочно вызвали в референтуру посольства и ознакомили с телеграммой из Москвы. Мне предписывалось подключиться в качестве переводчика к огромной китайской делегации во главе с председателем Центрального народного правительства КНР Мао Цзэдуном, направлявшимся с первым официальным визитом в СССР. Кстати, это вообще был первый выезд председателя Мао за пределы КНР. Визит приурочивался к празднованию 70-летия И.В.Сталина. В составе делегации - многочисленная группа советников, экспертов, экономистов. Основной документ на переговорах - Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. 

Поймите мое состояние. С одной стороны, я ощущал уровень доверия, признание. Но ответственность-то какая! Ведь я становился «связным» Сталина и Мао Цзэдуна. Помните песню тех лет - «Сталин и Мао слушают нас»? Так по отношению к своим проблемам можно было перефразировать: «Сталин и Мао слушают... меня». Роль переводчика позволяла мне видеть этих гигантов в непосредственной близости, вникать не только в то, что говорилось в ходе беседы, но и интуитивно чувствовать суть недосказанного. Забегая вперед, скажу, что во время переговоров главы великих государств часто говорили языком полунамеков и намеков, сравнений и условностей. И все надо было понять и четко передать суть. 

Казалось бы, прописные истины для профессионала. Но в случае со Сталиным и Мао это была наивысшая математика.
От пекинского железнодорожного вокзала мы отправились 6 декабря 1949 года через Дунбэй (Манчьжурия), затем по Транссибирской магистрали - в Москву. По дороге я пытался установить контакт с моим коллегой - китайским переводчиком. Но тот постоянно мило улыбался, стойко отмалчиваясь. Так, видимо, было надежнее... 

Поезд прибыл на Ярославский вокзал 16 декабря в полдень. Море людей. Все ждали выступления Мао. Но в дороге 56-летний руководитель Китая умудрился простудиться и плохо себя чувствовал. И это была не политическая игра или какая-то хитрость. Мао не ханжа, он всегда делал только то, что считал нужным, признавая и излагая только свою точку зрения. Он действительно был нездоров. В пути следования, в Свердловске, на перроне у него закружилась голова (он уже заболевал). Я находился рядом и, заметив, как он пошатнулся, успел поддержать его под руку. Мао по-доброму взглянул на меня: мол, благодарю тебя, Фе Долин (так китайские товарищи «обозвали» меня).

Встреча китайской делегации проходила по «протокольному» сценарию. Руководил церемонией В.М.Молотов. Сталина на вокзале не было. Встречать даже важных иностранных гостей на перроне было не в его правилах.

С Ярославского вокзала кортеж машин отправился в город, Мао Цзэдун уехал на одну из сталинских дач. На какую? Держалось в секрете. (Мы ее называли «Дальняя». Дача из светлого дерева. Выстроена со вкусом, одностильно.)

По прибытии на дачу - главную резиденцию китайского руководителя - Мао сообщили, что его ждет Сталин. Он быстро переоделся и без промедления убыл в Кремль. Мао ждал эту встречу. Связывал с ней многое.

Я, как и положено, прибыл в Кремль заблаговременно. Волнующие минуты официальной встречи - и к столу переговоров. 

Как сейчас помню слова Сталина: «Садись во главе стола, товарищ Федоренко, - предложил Сталин. - Мы с Мао - за столом. Друг напротив друга. Вы - у торца, рядом. И вам удобно, и нам мешать не будете!»

Я сознавал, что хозяин и гость с радостью обошлись бы без переводчика, но были вынуждены его терпеть, как «зло», от которого еще и зависят.

Так началась первая встреча. Запомнился огромный зал, зеленое сукно на столе. Встречая Мао, Сталин прошагал медленной, уверенной державной походкой. На рябом лице - легкая улыбка.

- Рад вашему приезду, товарищ Мао Цзэдун, - негромко произнес Сталин. - А выглядите вы моложе, чем я представлял ранее...

Мао Цзэдун расценил эти слова как доброе предзнаменование.

Сталин больше молчал. Внимательно рассматривал Мао. А тот говорил быстро, словно желал выговорить как можно больше.

У Мао была очень своеобразная речь. Одаренный, эрудированный, хотя и не очень-то образованный (окончил в 1919 г. педучилище), он часто употреблял афоризмы, крылатые изречения из китайской классики. Тщательно взвешивал каждое слово. Я начал было записывать.

- Не надо записывать, товарищ Федоренко. Если вы справитесь с устным переводом, то это уже благо, - остановил меня Сталин.

Я похолодел, но постарался не сбиться. Ведь рядом со мной говорили «боги эпохи», ловили каждое слово моего перевода, я был их «языком и ушами».

Страшно было? Наверное. Но не столько на той первой встрече, сколько на последующих, когда ночные беседы (с 22 часов до 2-3 ночи) велись на «малой» сталинской даче в Кунцево. Напротив меня в пенсне сидел Берия и фиксировал каждое мое слово, хотя, естественно, ни бум-бум по-китайски. Холодок бежал за ворот, а Сталин и Мао слушали... меня. Берия тоже...

Теперь-то можно говорить обо всем спокойно и даже с юмором. А тогда каждого, оказавшегося вблизи Сталина, охватывало чувство полной непредсказуемости, никто не знал, чем кончится очередная встреча, что принесет каждое мгновение той зимы 49-го.

Повестки дня (или ночи) как таковой не было. Но над всем властвовала жесточайшая воля, дисциплина Сталина. Он умел слушать, четко выдерживая беседу, делая паузы, и так ставил вопросы, чтобы создавалась совершенная, очерченная картина события. Когда я слышал слова Сталина и переводил их, у меня не было уверенности, что он произносил именно то, что у него было на уме. Вот уж действительно ему был дан язык, чтобы скрывать свои мысли.

Мао говорил не переводя дыхание, словно отчитывался за проделанную работу. Строчил как из пулемета. И никаких протокольных записей. Сталин, как мне казалось, стремился вникнуть в философскую и языковую стихию китайского лидера, понять его.

За рабочим столом во время официальных бесед все было по протоколу: члены Политбюро ЦК располагались в строгом иерархическом порядке. Члены китайской делегации тоже соблюдали суровую иерархию. 

Сталин руководил всем. Кажется, следил даже за тем, как выставлялись закуски на сервировочный столик. То и дело угловая дверь зала открывалась, из нее выходила официантка с серебряным подносом в руках. Снимала салфетку, показывала блюда Иосифу Виссарионовичу. Сталин одобрительно кивал головой, а затем в определенный момент предлагал собравшимся отведать угощение. Прислуги в комнате не было. Обходились без лишних ушей и глаз.

Сталин, например, приглашал так: «Рекомендую борщок! Отпробуйте харчо или шашлык!» И сам себе первым наполнял тарелку. Как-то он обратил внимание на меня:

- Попробуйте и вы, товарищ Федоренко. Возможно, это - в первый и последний раз! - сказал Сталин и постучал трубкой по моему плечу.

Не знаю, как это было сказано: в шутку или всерьез. Но мне после такого намека было не до шуток. Рядом стоял Лаврентий Павлович. Слова «в последний раз» могли быть им истолкованы по-своему.

- Я еще не попробовал. Не было времени, товарищ Сталин.

- А зря. Рекомендую. Печенка индюшки в томатном соусе, с луком, солью и черным перцем... Кавказский деликатес.

Бытовало мнение, что на переговорах между Сталиным и Мао Цзэдуном после «перекусов» впервые зашла речь о предоставлении Пекину ядерного оружия и якобы за это даже выпили по рюмке водки. Чепуха! О предоставлении ядерного  оружия Пекину в 50-м году не было и речи. Об этом заговорили лишь в 1958 году в Пекине, когда уже Н.С.Хрущев вел переговоры с Мао Цзэдуном. А в отношении водки... Ее при ночных бдениях вообще не пили. И «окружающим» не выставляли. Сталин предпочитал только грузинское вино. Перед ним, как и перед гостями-иностранцами, стояли бутылки красного и белого вина. Сталин делал только ему известный купаж, смешивая в одном фужере красное и белое.

- Наливаю только сам, - давал урок дегустации Иосиф Виссарионович. - Только я знаю, как, когда и сколько надо налить. Не принимаю чужих рецептов и никакой посторонней помощи...

Тост за столом первым произносил сидевший напротив хозяина Л.П.Берия. Он ударял ладонью или хрустальным стаканом по столу, окидывал всех своим тяжелым взглядом и произносил: «За здоровье товарища Сталина, до дна!» Предполагалось, что все осушали бокалы. Сталин обычно отпивал один-два глотка...

Сталин был тогда живым «богом» на Земле. Хотя, честно говоря, он выглядел в своей одежде и с дымящейся трубкой обычным пожилым грузином, хозяином чуречной лавки или, как мы теперь привыкли говорить, лицом кавказской национальности. Он властвовал над столом, во всем зале, определял ход переговоров. Ступал мягко как кошка. Как-то особо поскрипывали его сапоги, сообщая сидевшим, где находится их хозяин. А говорили обо всем: рассматривали многие вопросы международной обстановки и советско-китайских отношений, вырабатывали меры по развитию сотрудничества двух государств, недопущению агрессии и нарушения мира со стороны Японии или любого другого государства. Это было особенно важно. В воздухе уже пахло корейской войной.

Сталин ходил за спинами сидевших, наблюдал за всеми, а каждому сидевшему казалось, будто вождь следит именно за ним. Сталин смотрел как бы вправо, а обращался к тому, кто слева. Он не упускал случая напасть на кого-либо из окружения, перевести разговор на выгодную ему тему, иногда как бы «высекая искру»... Навязчивый, преследующий, давящий эффект. От этого взгляда было невозможно отделаться. Это тоже «побочное действие» эффекта везде присутствовавшего страха, трепет от проникающего ощущения всевидящего ока. Боялись Сталина все... 

- Только я иногда могу еще что-то ему вякнуть, - говорил мне один на один В.М.Молотов, почему-то оглядываясь.
Сталин во время одного из очередных перекусов увидел, что я о чем-то говорю с Мао. Он подошел и вкрадчиво спросил: «Секретничаете?» Я ответил: «Разъясняю, почему перед Иосифом Виссарионовичем ставят всегда две бутылки: красное и белое вино».

- Секретов не разглашают, - строго посоветовал Сталин, но тут же сменил тон разговора, «выстроил» свою теорию о двух культурах вина (красного и белого), он сам сторонник сборного букета. И так во всем. Не только в еде и напитках. В культуре, например. Мао эта мысль о красно-белом букете очень понравилась. Он по-своему отрабатывал свои правила будущего «букета-коктейля» культурной революции. Сталин был для него великой «глыбой», великим артистом и режиссером. 

Я бы выделил три периода этих отношений. Сначала, пользуясь и доверяя информации, получаемой по каналам Коминтерна, Сталин считал Мао крестьянским лидером, который как редиска: сверху - красный, внутри - белый. Чан Кайши был в то врем «милее», надежнее. Отсюда большая помощь, оказываемая оружием, продовольствием, советниками и так далее. Но «деревня окружала город», и помощь стала перераспределяться. Это был второй этап. Постепенно Сталин увидел в Мао действительно «кормчего», с такими же, как у него, диктаторскими приемами, с той же навязчивой идеей искать врагов... даже среди друзей. Та же ревность к чужой славе, нетерпимость в борьбе за лидерство, та же жестокость, железная хватка, когда для достижения цели все средства хороши. 

В конечном счете приезд Мао в Москву окончательно убедил Сталина в том, что Мао - личность сильная, властная, творческая, перспективная.

Мао Цзэдун действительно был гроссмейстером в своем деле. Просчитывал все ходы в разыгрываемой партии. Он понимал и держал на вооружении «железную логику» Сталина, открытую и замаскированную. Возвеличивая Сталина, он возвеличивал себя. Возводя памятники Сталину, он думал о монументах себе (умер Мао в 1976 г.). 

...Март 1953. Смерть И.В.Сталина. Мао Цзэдун, как известно, на похороны в Москву не приехал. В траурном кортеже из Дома Союзов на Красную площадь вслед за артиллерийским лафетом с гробом Сталина среди советского руководства в первом ряду - Чжоу Эньлай, представлявший Мао и КНР, КНР и Мао. 

На трибуне Мавзолея тогда выступили три оратора - Маленков, Берия, Молотов.

- Наша партия ныне едина и монолитна, как никогда, - заявил Берия.

- Похоже, Берия метит в преемники Сталина, - тихо сказал мне Чжоу Эньлай. 

Каждый думал о своем...
 

Записал
Михаил ИЛЬИНСКИЙ



вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2003 ЗАО "Виктор Шварц иК"