ЧТО БЫЛО, ТО БЫЛО
   Михаил Исаевич Танич - из уникального поколения, которое не спешит записывать себя в старики. Он из тех, кто и после восьмидесяти продолжает не просто жить, он продолжает любить, писать стихи, издавать книги. Все тяжелейшие испытания, на которые было так щедро время, он достойно выдержал: репрессированный отец, война, фронт, ранение, госпиталь, боли в сердце, вызванные застарелыми болезнями, несправедливой критикой и придирчивой цензурой... Сколько всего пережил этот удивительный человек, сохранивший ироничное отношение к собственному возрасту!

Михаил ТАНИЧ:

«Живу я смерти вопреки...»

ИЗ ДОСЬЕ:

   Танич Михаил Исаевич родился 15 сентября 1923 года в Таганроге.
   В 1961 году написал песню «Текстильный городок», которая стала хитом на многие десятилетия. Потом были другие хиты: «Гляжусь в тебя, как в зеркало», «Что вам рассказать про Сахалин?», «Черный кот», «Идет солдат по городу», «На дальней станции сойду», «Комарово», «Узелок завяжется», «Любовь - кольцо», «Я за тобою следую тенью», «Полчаса до рейса», «Как тебе служится, с кем тебе дружится?», «Как хорошо быть генералом!», «А в ресторане, а в ресторане...», «Главней всего - погода в доме», «И от любви качает теплоход», «А белый лебедь на пруду»... Руководитель группы «Лесоповал». Выпустил несколько сборников, книгу воспоминаний «Играла музыка в саду».
   Его супруга Лидия Николаевна Козлова не отстает от мужа, она автор песен «Айсберг», «Снег кружится» и других.
   У Михаила Танича две дочери - Инна и Светлана, внуки - Лев и Вениамин.


- Михаил Исаевич, насколько я знаю, аттестат зрелости вы получили 22 июня 1941 года, а в мае 1945 года были в Берлине... Что случилось между этими двумя датами?

- Война. Фронт. Бои. Ранение. Снова фронт.

- Каким был ваш первый день на фронте? Помните?

- Страшным был день. Помню очень отчетливо. Мы ехали на передний край в груженном снарядами «студебеккере». Шофер был совсем пацан неопытный, и уже через полчаса он на огромной скорости перевернул нашу машину. Вместе с нами, со снарядами. Как они не сдетонировали - не понимаю до сих пор. Мы поставили машину на колеса, снова загрузили в нее снаряды и опять поехали. Едва успели доехать до огневой позиции, как над нами подбили немецкий самолет-разведчик. Он взорвался в нескольких метрах от нашей позиции. Взрыв перевернул пушку, а у нас - ни царапины. И снаряды опять не сдетонировали, хотя их раскидало взрывной волной. Второе чудо. Мы собрали снаряды, а немцы начали поливать нас прямой наводкой. Метров с 300-350. А мы опять выжили.

- Но вас на войне все-таки ранило, и крепко. Как это произошло?

- Над нашей землянкой взорвалась мина. Как я выжил - не знаю, потому что парня, что дежурил у входа, разорвало в клочья. Мои ушанка и ремень, который был в нее завернут, тоже рассыпались в прах. Надо сказать, ушанка у меня была - просто загляденье! Зеленого сукна, с серым, как на полковничьих папахах, каракулем. Я спал на этой «подушке» и во сне, вероятно, сполз с нее, это меня и спасло. А может, Господь уберег мою неверующую башку.

Последнее, что помнил, - как засыпаю. Потом наступил мрак и полная тишина. Меня куда-то вели, везли, несли. Очнулся уже в госпитале спустя много времени. Глухой. Слепой. Контуженный. Лежал среди таких же глухих, слепых и заикающихся после контузии солдат. Лежали мы в свинарнике одного литовского села. Кормили нас манной кашей на воде. Я долго был совершенно глухим. Но однажды вдруг услышал какой-то шорох, похожий на газетный, - политрук, видимо, читал газету. Порадовался: значит, буду слышать. А как только начал снова ходить, сбежал из госпиталя в свою часть. В разных валенках - черном и белом. А был уже февраль, в Прибалтике разлились реки. Валенки, как вы понимаете, - самая что ни на есть обувь по сезону. Я брел по колено в воде - клюкой пробуя землю, подошел к реке. Из трех досок соорудил плот, а плот такой маленький, что не выдержал; пришлось нырнуть в ледяную воду и вплавь добираться до берега, чтобы попасть к своим. В какой-то момент стал задыхаться от холода и льда. Но ребята вытащили, растерли, напоили спиртом. От меня до полуночи пар шел. Так что думаю, в словах, которые я позже написал, есть большая доля правды:

«Этот колокол - обо мне.
       Этот вечный огонь - мой.
Это я пропал на войне.
       Это я не пришел домой»...

- То ранение как-то аукается?

- Я до сих пор глуховат. Напрочь не слышу шепота. Лидочка, моя супруга, свое мнение всегда высказывает очень интеллигентно, на ушко, шепотом. Я же в знак полного согласия, киваю головой - но ведь не слышу, что она говорит. Это продолжается у нас уже почти 50 лет. Конечно, надо бы купить слуховой аппарат, но все никак не решусь. Такой кокетливый я человек: кажется, как только куплю его, сразу же стану стариком. А я не хочу быть стариком. Считаю себя молодым. Стихи по-прежнему пишу. В том числе о любви.

- А какой вы увидели Победу?

- Да, Берлин... Встреча на Эльбе с американцами. Сборная группы войск по футболу - я был большим любителем футбола. И осенью сорок пятого вернулся домой, в Ростов.

- Про вас рассказывают, что в молодости вы были знатным футболистом...

- Недавно был случай - занятный. Я поскользнулся и начал падать. А после операции на сердце падения мне как-то не особенно показаны. Те, кто оказался рядом, бросились меня спасать, поддерживать, помогать встать. Когда же я встал, рассмеялся от удивления и удовольствия.

- Чему радовались-то, Михаил Исаевич?

- Представляете, мое тело не забыло, как надо падать, - с тех самых тренировок в молодости. Ведь футболом я не занимаюсь уже много-много-много лет. Но тело помнит, что не надо падать на спину, на голову, что надо группироваться... Этому и порадовался! Я до сих пор хожу на матчи и болею. Устаю страшно! Потому что смотрю игру не как болельщик, а как участник игры. Как будто сам бегаю эти 90 минут.

- Мне кажется, что вы очень коллективный человек. Вся страна на фронт, и вы на фронт. Вся страна - в тюрьму, и вы...

- Да, выпала мне такая фишка. Я действительно прошел через все тернии... Хоть и был парнем вполне заслуженным - фронтовиком с орденами и медалями, но в нашей стране от тюрьмы зарекаться не принято. Приехали под утро - все было точно так, как пишут сейчас в книжках. Долго что-то искали. Ничего не нашли. Честно говоря, что можно было найти у образцового студента-фронтовика, который по ночам кропал стихи про любовь?

- Вас обвиняли в шпионаже?

- Нет, статья, по которой меня посадили, - не шпионаж. Меня осудили за антисоветскую пропаганду, за восхваление западного образа жизни.

- Что же вы восхваляли?

- В разговорах с друзьями, в узком кругу, под водку, рассказывал, какие хорошие в Германии дороги. Самое удивительное в том, что стукач, который все добросовестно записывал и передавал в органы, ничего не приврал. Я на допросах сидел в выцветшей гимнастерке, оставшейся еще с войны - другой одежды все равно не было - на ней невыгоревшие следы от орденов и медалей, а мне говорят о контрреволюционной деятельности. Я был очень возмущен! Как! И это говорят мне, подбившему семь немецких танков?! В общем, я считал, что передо мной обязаны извиниться за ошибку. Вместо извинений меня упекли в лагерь с уголовниками. Но сначала я оказался в тюрьме, где сразу же отрезали крючки и пуговицы на брюках - приходилось их руками поддерживать. А в такой ситуации начинаешь чувствовать себя недочеловеком. Что и требовалось властям. Первый вопрос, который я задал своим сокамерникам, был: «Пытают?» Мне ответили: «Нет!» Что ж, уже хорошо. Ничего от меня не добились, но почему-то вместо 5 лет, которые просил прокурор, дали шесть. Уникальный случай. Чего было ждать от сына репрессированного - вероятно, такой была логика суда и следствия. Позже я написал про это так:

«А вышел я со справочкой
       такой продолговатой,
Без даже фотографии, без никаких следов.
И вроде как остался я навечно виноватый,
И 39 для меня закрыто городов».

- От такой несправедливости руки не опустились?

- Нет, я всегда был спортсменом и всегда боролся за себя. Спортом занимался с шести лет. Именно спорт и помог мне выжить и на войне, и в лагерях. Это сейчас я обыкновенный человек, а раньше был весь в мышцах и бицепсах. Ужас! Стоит прожить лишних 50 лет... И куда все исчезает?!

- Чего же было больше в вашей жизни - горя или радости?

- Во всякой жизни горестей бывает больше. Все дело в том, кто как считает. Оптимисты забывают плохое, в памяти остаются минуты счастья. Я из числа оптимистов. Маяковский, правда, написал: «Кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп». Но лучше все-таки быть постоянно ясным, чем постоянно грустным, правда?

- Вы как-то сказали, что жизнь регулярно била вас «мордой об стол»... Простите за грубость - цитата.

- Била, еще как била!

- Что вынесли из этого?

- Вынес толстую морду, закаленную от ударов. Но жене до сих пор нравлюсь. Если же серьезно, то битье закаляет. Будем считать, что я тот самый битый, за которого двух небитых дают...

- Ну а обиды на судьбу нет?

- А чего на нее обижаться?! Это же бессмысленно! Правда, я бы не хотел повторить свою жизнь сначала - уж очень много было препятствий на пути. Если прибегать к спортивной терминологии, сказал бы так: есть бегуны, специализирующиеся на гладком беге, а есть другая дисциплина - «бег с препятствиями». Этим спортсменам препятствия не мешают: у них такая специализация. Мне кажется, у меня именно такая специальность - преодолевать препятствия.

- Несколько лет назад вы пережили аортокоронарное шунтирование. Оно было неизбежно?

- Знаете, инфаркты накапливаются постепенно. От каждой ссоры, от каждой котлетки. Вот я сижу, пишу. И вдруг - стоп! Я в Склифе.

«Вас возили в реанимобиле?
Я в нем был и скажу вам - комфорт.
Мы летели. В сирену трубили,
Как ночной президентский эскорт...»

Инфаркт. Привели в норму. Опять пишу. Опять инфаркт. Второй. Тут уже реанимация - лежишь, обмотанный проводами. Капельницы. Кардиограмма - аховая. Потом умные врачи мне объяснили, что первый инфаркт был задней стенки, второй - передней. Это плохо, потому что есть всего две артерии, и обе они поражены. Получается как на фронте: первая - недолет, вторая - перелет. Третья - в цель. В общем, полечили меня еще. И отпустили. Вроде полегчало. Я снова за работу.

Но в какой-то период мне стало трудно подниматься на второй этаж. Супруга моя утверждает, что я уже не мог самостоятельно дойти до туалета, но это неправда. Обратился к врачу, сделали анализы и сказали, что у меня на 80 процентов закупорены сосуды. Когда же мои анализы посмотрел Ренат Акчурин, знаменитый хирург-кардиолог, он мне и вовсе заявил, чтобы я не обольщался. Речь идет не о 80, а уже о 95 процентах закупоренных сосудов. И тут же добавил, что не ручается за мою жизнь даже в течение 20 дней. Я не очень понимаю, что это такое, но для себя объяснил это так: струйка моей жизни тоньше иголки для пришивания пуговиц, и за мою жизнь никто не даст и пачки сигарет «Мальборо». В этой бляшке, что закрывает доступ к сердцу, - и весь мой футбол, мой Первый Белорусский фронт, ночные разговоры со следователем Ланцевым, и все мои карцеры, и все 300 съеденных любимых мною пирожных «Наполеон» с заварным кремом. Жить или не жить - решать мне. Если жить, то только через операцию на остановленном сердце с риском не запустить его снова... Решил: жить.

Через два дня меня положили на стол, сделали операцию. Оперировал сам Ренат Акчурин, которому я очень благодарен. Даже написал ему стихи:

«Глаз на меня прищурен,
       мудр и лукав, и строг.
Это Ренат Акчурин -
       врач и немножко Бог...»

- Михаил Исаевич, были времена, когда песни на ваши стихи пела вся страна, а имени автора никто не знал. Это вас не обижало?

- Был смешной случай. Мне надо было срочно куда-то ехать, а я не мог достать билеты на поезд. Подошел к кассе, стоял, думал, мялся. Вдруг слышу, как кассирша напевает песенку «Городок наш ничего, населенье - таково...» Я взбодрился, говорю ей: «А вы знаете, что эту песню написал я...» На что она, презрительно окинув меня взглядом, ответила: «Мордой не вышел!» Так что вы правы, только последние годы меня стали узнавать на улице, признаваться в любви и говорить слова благодарности. Вот в каком возрасте меня наконец-то полюбили! Хотя даже группе «Лесоповал» уже 13 лет, а свою первую песню, которую запела вся страна, я написал 45 лет назад...

- Что же, ваша жизнь только подтверждает общеизвестную истину, что в России надо жить долго...

- Вот и я говорю: раз меня полюбили, раз мои песни поют молодые люди, значит, и я еще не старый.

- Не старый, Михаил Исаевич, точно не старый! Ваши песни и стихи об этом говорят, такие мелодичные, молодые...

- Правильно говорите... Я не возражаю против этого.

- А как вы работаете?

- Я ранний. Начинаю часов в 6-7 утра. Еще не встал, а уже думаю, уже начинают складываться стихи. Как только придумал что-то достойное, встаю и сажусь за стол. И работаю до конца, пока что-то путное не получится. Потом несколько раз перепишу, но я должен встать из-за стола с готовым продуктом. Говорят, дураков работа любит. Это про меня. Я не могу без работы, без работы я как дурак. Значит, еще не конец.

«Когда вполсилы - я буксую.
Мой средний уровень - предел».

- С вашим чувством юмора, блестящей самоиронией вам еще жить и жить! Спасибо за беседу! И дай бог вам здоровья! И с праздником Победы!  

Лариса ЛЕВИТАС
вернуться к рубрикам номера
Copyright © 1997-2005 ЗАО "Виктор Шварц и К"

Rambler's Top100Rambler's Top100