2005

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

 

"Рождественский подарок"
Дональд Уэстлейк

- Cанта-Клаус! - крикнул пьяница. - Подожди! Иди сюда!
Мужчина в красном костюме Санта-Клауса, с большой накладной белой бородой и тяжелым красным мешком на спине не остановился, а продолжал идти по коридору одного из верхних этажей многоквартирного дома в центре Манхэттена.
- Эй, Санта! Подожди, а?
Санта-Клаус не хотел ждать, но, с другой стороны, не устраивали его и громкие крики в коридоре, потому что был он не Санта-Клаусом, а обычным домушником по имени Джек. Довольно-таки давно он понял, что в многоквартирный дом следует входить, прикинувшись человеком, чье появление в подъезде с большой сумкой, мешком или чемоданом не вызовет никаких подозрений. А уж в этой сумке, мешке или чемодане он мог спрятать нужные и полезные вещи, которые, попадись на глаза жителям дома, могли привести к крайне неприятным для него последствиям. И с тех пор Джек шнырял по лифтам и коридорам, переодевшись молочником, посыльным, курьером супермаркета, толкающим перед собой тележку с пластиковыми пакетами и бумажными мешками.
Но больше всего ему нравилась роль Санта-Клауса. Во-первых, лучшего маскировочного костюма (борода, подушка на животе, перчатки) просто не существовало. Во-вторых, в просторном мешке без проблем умещались все необходимые инструменты. И наконец, Санту все любили. Приятно, знаете ли, когда тебе улыбаются те самые люди, которых ты только что ограбил.
К сожалению, век Санты был короток. Лишь три декабрьские недели Джек мог пользоваться преимуществами этого образа. Но уж в это время мешок Джека просто ломился от «подарков». И люди, сталкиваясь с Сантой, не задавали лишних вопросов: и так знали, что он спешит на какую-нибудь вечеринку или в гости к ребенку.
В общем, оставляли Санту в покое. А тут пристал этот пьяница, раскричавшийся в коридоре. Джеку-домушнику хотелось бы обойтись без криков, поэтому, пусть и с неохотой, он остановился и повернулся к приближающемуся пьянице, в одной лишь мелочи выйдя из роли: в его глазах напрочь отсутствовал веселый блеск.
- Именно вы мне и нужны! - воскликнул пьяница. - Если кто-нибудь и поймет, как эта штуковина работает, так только Санта! 
Джек-домушник посмотрел на него.
- Не кричите.
- А вы не уходите, - потребовал пьяница. - У меня серьезная проблема.
- Хорошо, - Санта-Клаус тяжело вздохнул. - Что у вас стряслось?
- Пойдемте, я вам покажу.
Пьяница, рискуя жизнью, отлепился от стены и, шатаясь, двинулся по коридору. Джек последовал за ним. Пьяница приложился к двери ладонью, щелкнул замок, дверь открылась («Это круто», - подумал Джек), и они вошли в квартиру. Дверь за ними захлопнулась, а у Джека от изумления глаза едва не вылезли из орбит. По роду своей деятельности ему пришлось побывать во многих гостиных, но в такую он попал впервые. Он словно очутился в лесу геометрических фигур. Высокие тонкие конструкции, напоминающие металлические растения, должно быть, служили лампами. Низкие широкие - сиденьями. Для чего были предназначены многие вещи, он просто не мог себе представить.
Пьяница проследовал к двери в другую комнату, бросил: «Сейчас вернусь» - и скрылся за ней.
Джек-домушник обследовал гостиную и, к своему удивлению, обнаружил кое-что полезное. Маленькая пирамидка обернулась часами. И тут же перекочевала в мешок. Авокадо с ушами - CD-плейером, который повторил путь пирамидки.
В дальнем углу стояла елка, вроде бы единственная привычная вещь в этой ни на что не похожей комнате. Домушник смотрел на нее, а она мерцала и переливалась, словно готовилась отправиться в космический полет. Джек почувствовал: и с елкой что-то не так. Появился пьяница, сияя от гордости. Махнул рукой в сторону елки:
- Что это, по-вашему?



"Искушение Хэррингея"
Герберт Уэллс

Невозможно установить, действительно ли все это произошло. Я знаю эту историю только со слов художника Р.М. Хэррингея.
По его версии события развивались так: около десяти часов утра он зашел к себе в мастерскую закончить портрет, над которым работал накануне.
Это была голова итальянца-шарманщика, и Хэррингей намеревался, хотя еще не решил окончательно, назвать эту картину «Молитвенный экстаз». Все это не вызывает сомнений, и в его словах звучит безыскусственная правда. Увидев шарманщика, который ждал, что ему бросят из окон монетки, Хэррингей с живостью, присущей талантливым людям, зазвал итальянца к себе в мастерскую.
- Становись на колени! - скомандовал Хэррингей. - Смотри вверх, на эту люстру, как будто ждешь, что оттуда посыплются деньги. И перестань скалить зубы! - продолжал он. - Меня не интересуют твои десны. Старайся выглядеть несчастным.
Теперь, когда прошла ночь, картина показалась ему совершенно неудавшейся.
- Вообще-то неплохо, - сказал себе Хэррингей. - Шея удачно выписана все-таки...
Он походил по мастерской, глядя на полотно то с одной, то с другой стороны. Затем выругался... В своем рассказе он не опускал подробностей.
- Картинка, и больше ничего, - пробормотал он. - Портрет какого-то шарманщика. Но живого шарманщика тут нет, как ни жаль. Не умею я почему-то писать живых людей. Неужели творческое воображение мне изменяет?
И это правда. Творческое воображение действительно ему изменяло.
- Эх, сюда бы кисть истинного мастера! Берешь полотно, краску, создаешь человека, как Адам был создан из красной глины. Ну, а это подобие лица! Да попадись вам оно на улице, вы сказали бы: его делали где-то в мастерской! Любой мальчишка крикнул бы: «Катись восвояси, чего вылез из рамы?» А между тем - легонький мазок... Нет, так это оставить нельзя.
Хэррингей подошел к окну и стал спускать штору. Она была из голубого полотна и наматывалась на валик под окном: для того, чтобы лучше осветить мастерскую, ее надо было потянуть вниз. Взяв со стола палитру, кисти муштабель, Хэррингей вернулся к картине, тронул коричневой краской уголок рта, а затем сосредоточил свое внимание на зрачках. Немного погодя он решил, что для человека, застывшего в напряженном ожидании, подбородок чересчур бесстрастен.
Наконец он отложил кисти в сторону, закурил трубку и стал критически всматриваться, проверяя, насколько продвинулась работа.
- Черт меня побери, да ведь он усмехается! - вскричал Хэррингей; и он до сих пор убежден, что портрет усмехнулся.
Лицо на портрете стало, бесспорно, гораздо живее, но, увы, выражало оно вовсе не то, чего желал художник. Да. Лицо усмехалось, тут не могло быть сомнений.
- «Молитва безбожника», - решил Хэррингей. - Этак будет тонко и хитро. Но в таком случае левая бровь недостаточно саркастична.
Он подошел ближе, положил легкий мазок на левую бровь, а заодно сделал рельефнее ушную раковину, чтобы придать образу большую жизненность.
 Потом снова стал рассуждать.
 - Боюсь, что выражение молитвенного экстаза уже не вернуть, - сказал он себе. - Почему бы не назвать его Мефистофелем? Нет, это слишком затасканно. «Друг венецианского дожа» - вот это свежее. Впрочем, ему не пойдет кольчуга, это будет слишком напоминать наш легендарный Камелот [резиденция легендарного английского короля Артура]. А что если облечь его в пурпурную мантию и окрестить «Член священной коллегии»? Это покажет и юмор автора, и его знакомство с историей Италии в Средние века. Вот и у Бенвенуто Челлини, - продолжал Хэррингей, - есть портреты, где в одном из углов чуть светится золотая чаша, - очень остроумно! Но чтобы оттенить цвет лица моего итальянца, надо придумать что-то другое.
Хэррингей рассказывал, что он нарочно болтал сам с собой, чтоб заглушить безотчетное и мучительное ощущение страха. Лицо перед ним приобретало, как ни смотреть, все более отталкивающее выражение. Все-таки в нем чувствовалось и жило нечто из плоти и крови, пусть зловещее, но более живое, чем все, что когда-либо выходило из-под его кисти.
- Назову-ка я его «Портрет джентльмена», - сказал Хэррингей. - Просто «Портрет одного джентльмена».



"Новогодний мотылек"
Чарльз Бейтс

До наступления Нового года оставалось несколько часов. Вокруг веселились друзья. Сандра тряхнула головой, отгоняя хмельной туман, - они танцевали в огромном зале дорогого ресторана - мужчины в смокингах, красивые женщины с улыбками на надменных лицах. Сандра смотрела на них, и зал кружился перед ней под тихий блюз.
Она придирчиво оглядела себя, разгладила складки на своем чудесном бальном платье и почувствовала, что совершенно счастлива. Нежный шелк платья ласкал ее бедра. 
Грани хрустального бокала отражали свет сотен свечей, зажженных в зале, и от этого шампанское в нем превратилось в расплавленное золото, которое она пила редкими ленивыми глотками. Канун Нового года. Сверкающие шары на елке и веселье друзей.
Время застыло нависшей волной, чтобы под бой часов рухнуть вниз. Волна терпеливо ждала полуночи, и все в зале ждали полуночи, надеясь, что волна унесет все беды и печали, изменит их маленькие жалкие жизни к лучшему.
Сандра печально вздохнула: когда-то и она мечтала о том же. Но увы! Принц не явился. Его конь заблудился где-то в каменных джунглях Нью-Йорка. И теперь она обречена на жизнь без любви. Недаром она сидит у стойки бара, а не за одним из столов в зале, где расположились семейные и любовные пары. У каждого есть своя половинка. Лишь Сандра всегда одна, как травинка на ветру. И даже этот симпатичный молодой адвокат, угощающий ее шампанским, принадлежит кому-то там, за столиками. Ведь так?
Согласно кивнув самой себе, она убрала с лица золотистые пряди и медленно обвела зовущим взглядом зал... Но никто не откликнулся на ее зов. Все мужчины были заняты собой и своими дамами. Их радостные, приятные лица тонули в пелене табачного дыма, руки сжимали бокалы, губы произносили что-то. Молодые и старые, шалуны и капризные кривляки, за которыми следило недремлющее око их жен и любовниц.
- Нет...- прошептала Сандра, - нет... - Она бросила взгляд на часы: половина двенадцатого. У нее возникло острое желание уйти отсюда. Она задыхалась в тесноте огромного зала, чувствовала себя птицей в клетке. Сандра встала, слегка покачнулась и заспешила к лестнице. Прочь, прочь отсюда! 
Знакомая мелодия заставила ее застыть на ступенях. Мелодия ИХ последнего танца. Ее сердце зарыдало: как он мог так с ней поступить? Зачем?..
Тогда тоже была новогодняя ночь, которую она встречала в компании Эдгара. Эта же мелодия кружила их по залу. Он что-то шептал, но Сандра ощущала лишь жар его дыхания на шее, губы, скользящие вверх-вниз по ее щекам, шее, ушам. Сладкие слова любви.
Когда они сели за столик, он попросил помочь: нужно вернуть крупный для него долг. Не может ли ее отец-банкир выступить гарантом нового кредита? Всего 18 тысяч.
Конечно, сказала она, уступая его просьбам, для отца это небольшая сумма, и дала номер телефона. Откуда же ей было знать, что отец откажет да еще назовет Эдгара подлецом и вымогателем?
Узнав об этом, она разругалась с родителем и ушла встречать традиционно семейный праздник в чужую компанию. Просила у Эдгара прощения. Но он, как ни странно, даже не обиделся. Он все так же шутил и смеялся.
«Выпьем, дорогая, за нашу любовь! Не надо вспоминать плохое, а тем более винить себя. Ведь это не ты банкир, а твой папа. Главное, что мы вместе. Пей до дна, шампанское такое сладкое! Не оставляй ни капли!»
Она пила шампанское, потом виски. Курила «травку». В голове клубились туман и клочья воспоминаний. Эдгар вывел ее из ресторана освежиться. Дальше были грубость и мерзость. Остался лишь голос Эдгара за спиной: «Ну, кто еще хочет эту пьяную суку?» Нет, нет! Это выкрикивал не Эдгар, кто-то другой! Эдгар клялся ей в любви. Говорил, что жить без нее не может. Говорил, что мечтал о такой всегда!
Застывшая новогодняя волна времени обрушилась на мир под бой часов и смыла ее счастье. После той ночи он больше не звонил. И вряд ли когда-нибудь позвонит опять. Забыл, как ненужную вещь. Растоптал, как... 
На выходе из ресторана Сандра столкнулась с рослым рыжеволосым мужчиной. Стоило ей взглянуть на него, как она поняла: в нем есть что-то знакомое и даже родное... Да, конечно! Он был одинок. Он никому не принадлежал и был чуточку похож на Эдгара.



"Моя мама - ведьма"
Уильям Тенн

Все безмятежное детство свое провел я, целиком и полностью убежденный, что моя мать - самая настоящая колдунья. Это отнюдь не ущемляло, не ранило неокрепшего детского самосознания - более того, придавало на первых порах уверенности, порождало чувство полной своей защищенности.
Самые первые воспоминания мои связаны с трущобами бруклинского Браунсвилля, где мы жили в сплошном окружении одних только ведьм. Встречались они здесь на каждом шагу, роились на лавочках у любого парадного, сопровождая шумные наши детские забавы угрюмым бурчанием и мутными взглядами исподлобья. Когда кто-нибудь из нас, мальчишек, в пылу игры подлетал вплотную к крылечку, оккупированному шипящими ведьмами, воздух вокруг бедолаги сгущался мороком от черной магии и аж потрескивал - результат витиеватых проклятий жутких старух.
«Чтоб ты больше не вырос и навеки остался карлой!» - так звучало одно из самых распространенных и невинных заклинаний, чуть ли не приветственное.
«Чтоб ты с головы до ног покрылся струпьями от чесотки», - гласило следующее, уже несколько менее безобидное. Подобные миленькие пожелания никак не могли адресоваться лично мне - слишком хорошо известны были округе устрашающие способности моей матери. Да и сам я к тому времени был уже кое-чему обучен - наипростейшим детским пассам, - и уличные проклятия отводил вполне умело.
«Сделай фигу!» - успевала незаметно шепнуть мне мама в бакалейной лавке под восторженное кудахтанье хозяйки заведения о моем цветущем и воистину ангельском облике. И неокрепшие детские пальчики тут же сами собою складывались в небезызвестную фигуру - древний знак против женского сглаза. Если, выполняя поручение, приходилось пробегать мимо череды мрачных старушечьих кагалов на крылечках многоквартирных домов, я всю дорогу тыкал фигами направо и налево, не ощущая благодаря этому никакой боязни.
Вообще, иметь в семье собственную ведьму считалось во времена моего детства дополнительным бытовым удобством, своего рода даром судьбы. Мать же моя была не просто колдуньей, а еврейской ведьмой и чары свои уснащала невероятным компотом из немецкого, идиша и словечек из никому не ведомых славянских говоров. Но это отнюдь ее не смущало.
При этом моя мама отчаянно нуждалась в магической поддержке. Ее высокий ранг среди ведьм нашего квартала зиждился исключительно на таланте вызывать духов и искусно отводить их в сторону, совершенно нейтрализуя при этом. Но ей катастрофически недоставало традиционных заклинаний - тех, что копятся в семье из поколения в поколение.
К общему нашему счастью, воображение и фантастическая изобретательность никогда не изменяли моей матери - с тех самых пор как она впервые вкусила сполна прелестей бруклинской жизни. К тому же все новое мама схватывала на лету - стоило ей лишь раз увидеть или услышать оккультную новинку, как она тут же включалась в оборонительный арсенал.
И все же таланту моей матери в начертании пентаграмм и прочей ворожбы ни за что бы не развернуться во всю его ширь и мощь, не доведись ей однажды схлестнуться лоб в лоб с самой миссис Мокких. Уже одно зловещее имечко старой карги - Мокких в переводе с идиша означало «мор и глад, и прочие напасти» - грозило несусветными бедствиями и остужало самые горячие головы.



"Сезон мутантов"
Роберт Силверберг

Вчера выпал снег, три дюйма. А сегодня, вздымая поземку, дует с океана хлесткий холодный ветер. Самая настоящая зима, нижняя точка на графике года. В этот сезон и прибывают мутанты. Они появились десять дней назад, все те же шесть семей, что и обычно, и сняли дома возле пляжа, по северную сторону дороги, протянувшейся через дюны. Они любят приезжать сюда зимой, когда нет отпускников и пусты пляжи. Надо полагать, им не нравится, когда вокруг много нормальных. Зимой же здесь остаются лишь немногие, упрямое ядро из тех, что вроде нас предпочитают жить тут круглый год. Мы ничего не имеем против мутантов до тех пор, пока они нас не беспокоят.
Вон они на берегу: взрослые играют с детьми. Холод их, похоже, совсем не пугает. Выйди, например, я на улицу - замерз бы сразу, а они даже не надевают теплых пальто. Только легкие куртки и свитеры. Видно, у них кожа толще нашей - ровная, блестящая и зеленая, как яблоки, а может, и другой метаболизм. Можно подумать, они с какой-нибудь далекой планеты, так нет же: как вы и я, тоже граждане США. Одно слово - мутанты. Уроды, как говорили раньше. Но, конечно, теперь так говорить не принято.
Занимаются они там своими мутантскими фокусами. Летают, понимаете ли. Не совсем, конечно, летают, скорее просто подпрыгивают и парят, но они могут махнуть футов на двадцать-тридцать вверх и парить там три или четыре минуты. Левитация это называется. Целая компания их сейчас левитирует прямо над океаном, зависнув высоко над волнорезами. Свалятся и промокнут - будут тогда знать. Но они никогда не теряют контроля над собой. А вон двое играют в снежки, без всяких там рук, просто силой мысли подбирают снег, скатывают в комок и швыряют. Называется телекинез.
Я эти слова узнал от старшей дочери Эллен. Ей семнадцать, и, на мой взгляд, она слишком много времени проводит с одним из парней-мутантов. Лучше бы держалась от него подальше.
Левитация. Телекинез. Мутанты, снимающие дома у пляжа. Совсем мир сошел с ума.
Видите, как резвятся? И вроде бы счастливы?
Уже три недели, как они приехали. Синди, моя младшая дочь - ей всего девять, - расспрашивала меня сегодня про мутантов. Кто они? Откуда?
Я сказал, что есть разные типы людей. У одних коричневая кожа и вьющиеся волосы, у других желтая кожа и раскосые глаза, у третьих...
- Это все расы, - сказала она. - Я знаю про расы. Все расы выглядят по-разному снаружи, но внутри они практически одинаковые. А мутанты совсем другие. У них особые способности, и некоторые даже выглядят не так, как мы. Они больше не похожи на нас, чем другие расы, и вот этого я не понимаю.
Я сказал, что это особый вид людей. Они рождаются не такими, как мы.
- Почему?
- Ты знаешь, что такое гены, Синди?
- Немножко знаю. Мы совсем недавно начали это проходить.
- Гены - это то, что определяет, какие у нас будут дети. У тебя глаза карие, потому что у меня гены для карих глаз, понимаешь? Но иногда в передающихся по наследству генах возникают изменения, и тогда получается что-нибудь странное. Желтые глаза, например. Это называется мутацией. А мутанты - это люди, у которых в прошлом с генами случилось что-то необычное, может быть, пятьдесят, сто или триста лет назад, и эти изменения стали постоянными, а потом передались от родителей к детям. Скажем, гены умения летать, как вот у них. Или гены блестящей кожи. Мутации бывают самые разные.
- А откуда мутанты взялись?
- Они всегда были.



"Зимняя сказка"
Самюэль Эдамс

Когда я услышал эту историю от кого-то из друзей по колледжу, то воспринял ее как дар Божий, который был мне послан, чтобы я, написав рассказ, мог заработать несколько долларов и не голодать. Это была странная и страшная история двух людей, которых снежная буря застигла в самом сердце гор и не отпускала до тех пор, пока они не умерли. В те студенческие годы я был уверен, что это одна из «страшилок» местного фольклора района Адирондак, горного массива в системе Аппалачей, не более того. 
Рассказ я написал, деньги прожил, и с той поры прошло почти 35 лет. Признаюсь, когда я сочинял, дал себе обещание выяснить, что в этой истории выдумка, а что - правда. 
И вот теперь я, уважаемый писатель, за плечами которого десятки романов, изучаю хрупкие пожелтевшие листы полицейских документов, в которых описывается, что было найдено на месте происшествия, то есть там, где разворачивались события моего рассказа.
Я читал и поражался, насколько использованный мною «фольклор» точно соотносился с полицейским отчетом. Возможно, подумал я, народ и не так уж много приврал... Да, но откуда люди узнали о событиях, происходивших в домике, отрезанном от мира пургой? Ведь поведать об этом было некому... Разве что духам?..
Имена героев - Чарльз Керни и Стивен Истлой. Они давно были не только напарниками, но еще и близкими друзьями. Октябрьская пурга обрушилась на них, как хищник, застав двух геологов врасплох в самом центре Адирондака. Чарли и Стив - люди бывалые и в панику не ударились, но сознавали, что положение у них аховое. Сменяя друг друга, они упорно торили тропу среди сугробов. Более сильному Истлою все чаще и чаще приходилось подменять Чарли, который совсем выбился из сил и был на грани отчаяния. Стив подбадривал его как мог, да он и на самом деле верил в свою счастливую звезду: Бог не даст им бездарно погибнуть в этой вакханалии снега и ветра. Они еще так молоды, впереди целая жизнь.
Примерно так говорил он другу, поддерживая в нем искру внутреннего огня. Но для снежного бурана в Адирондаке два человечишки мало что значили. Они были муравьями - с силой духа и искрой Божьей в душе или без них - разыгравшимся могучим силам природы было неважно.
Начало смеркаться, и Истлой подумал, что им снова придется рыть снежную пещеру и обогревать ее спиртовкой, на которой они вскипятят воду, заварят чай и съедят строго отмеренный скудный рацион. Потом заберутся в один спальный мешок, хотя на самом деле их два, и будут до утра греть друг друга теплом своих тел.
Об этом же, наверное, думал и Керни, пока не врезался лбом в столб - настоящий деревянный столб! Сквозь снежные вихри геолог разглядел уходящий во тьму провод, покрытый налипшим снегом. Чарли радостно закричал, привлекая внимание Стива.
- Смотри, провод! Это - телеграфная линия! Я уверен, это та линия, которую проложили весной между зимовкой и станцией железной дороги в Норт-Крике. Нам надо продержаться еще немного. Пошли! 
Еле теплившаяся в душе надежда разгорелась в Чарли бушующим пламенем.



"Колесо зла"
Джон Уиндем

Старик сидел на стуле, прислонившись к стене. Это был его стул. Он аккуратно обил его заячьими шкурками. Никто другой на ферме не осмелился бы сесть на стул старика. Длинные полоски кожи, из которых он собирался сплести кнут, по-прежнему свисали у него между пальцами, но стул был таким удобным, что руки старика опустились, и он начал мерно кивать головой в старческой дреме.
Двор был совершенно пуст. Лишь несколько кур копались в пыли, скорее из любопытства, чем в надежде что-либо отыскать, однако звуки, доносившиеся отовсюду, свидетельствовали о том, что здесь есть люди, которые не могут позволить себе соснуть после обеда. Из-за дома слышались звонкие удары пустого ведра о воду, скрип ворота, когда ведро вытягивали из колодца, снова удар о воду. В сарайчике в конце двора что-то толкли в ступе, мерные, монотонные звуки совсем убаюкали старика.
Вдруг из-за невысокой стены, окружавшей двор, послышался какой-то новый, медленно приближавшийся звук. Странный грохот и дребезжание, чередующиеся с пронзительным скрипом. Старик открыл глаза и удивленно посмотрел на калитку, пытаясь определить, откуда доносятся эти звуки. Над стеной показалась голова мальчика. Глаза его восторженно сияли, он не окликнул деда, а поспешил к калитке и вошел во двор. Он гордо катил перед собой ящик на четырех деревянных колесах.
Старик испуганно вскочил со стула. Он замахал обеими руками, как бы выталкивая мальчика со двора. Мальчик остановился. Выражение ликующей радости на его лице сменилось удивлением, и он молча уставился на старика, который так грубо прогонял его. И пока мальчик стоял в нерешительности, старик, по-прежнему прогоняя его одной рукой, приложил палец другой руки к губам и медленно пошел к калитке. Мальчик неохотно повернул назад. Но было слишком поздно. Стук в сарайчике прекратился, и на пороге появилась немолодая женщина. Рот у нее раскрылся в беззвучном крике, глаза выпучились. Нижняя челюсть вяло отвисла, она перекрестилась и лишь затем закричала.
Крик ее расколол мирную послеобеденную тишину. Из-за угла дома появилась молодая женщина с широко раскрытыми удивленными глазами. Она закрыла рот тыльной стороной ладони, тоже перекрестилась. Из дверей конюшни выбежал парень и замер на месте.
Еще одна молодая женщина выскочила из дому и остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Маленькая девочка, которая выбежала вслед за ней, в безотчетном испуге зарылась лицом в ее юбку.
Мальчик застыл под их взглядами. Удивление в его глазах сменилось страхом. Он глотнул и заговорил со слезами в голосе:
- Дедушка, почему они все так на меня смотрят?
 Слова мальчика, казалось, разрядили напряжение и вернули к жизни немолодую женщину. Она схватила вилы, прислоненные к стене сарайчика, нацелила их в ребенка, быстро прошла к калитке, чтобы отрезать ему путь, резко приказала:
- Иди в сарай! Быстрее!
- Мама!.. - испугался мальчик.
- Я тебе больше не мама! - услышал он в ответ.
В выражении ее возбужденного лица мальчик почувствовал ненависть. Он заплакал.
- Иди, иди! - повторяла она безжалостно. - Иди в сарай!
Насмерть перепуганный, мальчик резко повернулся и вбежал в сарай. Женщина закрыла за ним дверь и задвинула засов. Она обвела глазами окружающих, словно бросая им вызов, приглашая высказаться, но все молчали. Парень скрылся в спасительном сумраке конюшни, обе молодые женщины как сквозь землю провалились, прихватив маленькую девочку с собой. Женщина осталась с глазу на глаз со стариком, который молча рассматривал ящик, стоявший на колесах.



"Смерть Санта-Клауса"
Барбара Пол

Раньше он работал у нас Санта-Клаусом, - пояснил менеджер универмага.
- Раньше, - повторил сержант Мерфи.
- До того, как его повысили. Сейчас он занимается инструктажем всех наших Санта-Клаусов. Вернее, занимался.
Оба смотрели на толстяка, распростертого на полу.
- И сколько у вас Санта-Клаусов? - спросил сержант.
- Два в основном магазине, по два в каждом из четырех филиалов и трое запасных. Всего тринадцать.
- Выходит, убить его мог любой из тринадцати.
- Похоже на то, - вздохнул менеджер.
Убитого звали Харви Най. Лет пятидесяти, широкоплечий, с бычьей шеей, весом за двести фунтов, в спортивном костюме и кроссовках «Рибок». Но бычья шея его не спасла: Ная задушили елочной гирляндой, а затем, словно издеваясь, воткнули штепсель в розетку, и теперь гаррота вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла. Экс-Санта умер с накладной белой бородой в правой руке и куском красной материи в левой.
- Кто нашел тело? - спросил сержант Мерфи.
- Санта-Клаус Пятый. Они возвращались с перерыва, видите ли, и Пятый первым вошел в комнату.
Комната для занятий располагалась на девятом этаже универмага «Байдерманн», в углу стояла елочка - без гирлянды.
- Вы нумеруете ваших Клаусов? - спросил сержант Мерфи.
- Харви нумеровал. Говорил, так проще обращаться к ним во время трехдневного подготовительного цикла.
Сержант разрешил менеджеру уйти. Появились технические эксперты. Харви Ная и его мерцающую гарроту сфотографировали, тело унесли, и Мерфи послал за Санта-Клаусами, тринадцатью веселыми старичками, подпрыгивающими на каждом шагу. Два копа расставили их у стены, по обеим сторонам двери. Все толстые, кого животом одарила природа, кто соорудил его с помощью ваты, все в одинаковых костюмах, с приколотой на груди табличкой с номером.
- Хи-хи-хи! - засмеялся Санта-Клаус Десятый.- Кто-то перепутал старину Харви с рождественской елкой.
- Мертвых надо уважать, - рыкнул на него Пятый.
- С чего это? - В голосе Десятого слышалось недоумение. - Живым же его никто не уважал.
- Святая правда, - встрял Четвертый. Остальные Клаусы одобрительно закивали.
- А почему никто не любил Харви Ная? - спросил Мерфи.
- Потому что он очень высоко себя ставил, - ответил Пятый.
- Обращался с нами, как со скотиной, - Третий.
- Да нет, Харви был не таким уж плохим, - Шестой. - Конечно, покрикивал...
- Покрикивал? - Десятый. - Да это же мини-фашист!
- Только из-за того, что он не давал тебе спуска...
- Не только мне! Ты что, записался в учительские любимчики?
Теперь сцепились все Клаусы, и Мерфи пришлось рыкнуть на них, чтобы прекратить дискуссию. «Дело бранящихся Санта-Клаусов» подумал он.
- Ладно, Харви недоставало популярности. Но зачем его убивать? Подготовительный курс длится всего три дня. Должен быть другой мотив.
- Не обязательно, - возразил Седьмой. - Более раздражающего типа, чем Харви, я не встречал. Я вот считаю себя человеком сдержанным, миролюбивым, но иной раз с радостью задушил бы его своими руками. Но не задушил, - торопливо добавил он.

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2005 ЗАО "Виктор Шварц и К"