2005

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

Много интересного материала Вы найдете в печатной версии.

В своей похоти и разнузданности он был неуемен  и не пресек попыток Агриппины соблазнить его. Ибо уже давно пренебрегал всеми земными и божескими установлениями и, не сдерживая порочных наклонностей, все больше и больше погружался во зло. Однажды он дошел даже до того, что изнасиловал приглянувшуюся ему весталку Рубрию, презрев древний обычай, согласно которому жрицы Весты, служа богине, должны были 30 лет блюсти свою невинность и непорочность. Но что значили какие-то обычаи для него - императора Рима!

Первую свою жену, Октавию, Нерон отправил в ссылку, а затем велел казнить по ложному обвинению в прелюбодеянии. Вторую жену, красавицу Поппею, он любил, но и ее, беременную, в помраченном от гнева сознании отправил на тот свет, сильно ударив ногой. 

Император жил со свободными мальчиками и замужними матронами и чуть было не вступил в законный брак с вольноотпущенницей Актой, утверждая, будто она из царского рода. А еще он придумал такую забаву: к столбам привязывали обнаженных мужчин и женщин, рядом ставили железную клетку, и он, представляя зверя, покрытый шкурой убитого им животного, выскакивал из этой клетки и набрасывался на тех и других, удовлетворяя свою звериную похоть. А удовлетворив, начинал играть другую роль - истошно крича и вопя, изображая невинную и насилуемую девушку, он отдавался вольноотпущеннику Дорифору. 
Лицедейство было у него в крови. И если ему выпала возможность удовлетворять любые свои прихоти на сценических подмостках, которые звались жизнью, то было бы глупо не воспользоваться этим даром. И он пользовался, теша свою сладострастную и порочную натуру. Как-то ему приглянулся белокурый, с мраморным личиком мальчик по имени Спор, и он, не раздумывая, сделал его евнухом, ввел в свой дом и жил с ним как с законной женой, возя повсюду с собой этого наложника, облаченного в одежды императрицы.

Его пороки стали притчей во языцех у простых римлян. Они отпускали по его адресу много колкостей и язвительных шуток, но ни одного из острословов император не подверг серьезному наказанию: он не считал их врагами, потому что никто из них не покушался на его власть.

На власть и могущество претендовала его мать, Агриппина, женщина развратная, жестокая и лицемерная. Она мешала ему, давно уже соперничая с ним и пытаясь влиять на дела в государстве. Нерон понимал, что ради власти она не остановится ни перед чем и пойдет на любое преступление. Выйдя замуж за родного дядю, императора Клавдия, мать вскоре прибрала все дела в свои руки, и ничего в империи не могло свершиться без ее одобрения. Агриппина сделала все, чтобы Клавдий усыновил Нерона, ее сына от первого брака, дабы он, а не Клавдиев отпрыск Британик  наследовал трон. Так все и случилось: после смерти приемного отца он стал императором Рима - Нероном Клавдием Цезарем Августом Германиком. Но став им, ни с кем не желал делить доставшуюся ему власть.

Агриппина не могла с этим мириться. И тогда она соблазнила его, думая, что он отныне покорится ее воле. О, как она ошиблась! Власть в Риме должна принадлежать ему, и только ему. И если ради ее сохранения надо будет избавиться от собственной матери... Что ж, он готов и на это.

Со временем их отношения настолько испортились, что они уже откровенно ненавидели друг друга. И когда однажды ослепленная яростью Агриппина напомнила, кому он обязан властью и о том, что еще продолжает здравствовать родной сын Клавдия, 14-летний Британик, Нерон решился. Матери-императрице еще оказывались соответствующие почести, но участь ее была решена. Однако сначала император велел убрать брата. Британика отравили на глазах у Агриппины на одном из пиров, подмешав в питье яд. 

Затем настал черед императрицы. Ни для кого при дворе не было секретом, что она принимает противоядия. Поэтому Нерон остановился на способе убийства, предложенном ему командующим флотом Аникетом, страстно ненавидевшим Агриппину. Хитроумный Аникет объявил, что знает, как устроить так, чтобы корабль императрицы потерпел крушение. Виноватой будет стихия - ветер да волны, кто посмеет заподозрить в чем-то Нерона? Но их план потерпел неудачу. Агриппина чудом спаслась от неминуемой гибели. Как и было задумано, корабль, выйдя в море, развалился, но императрицу подобрала одна из рыбачьих лодок и доставила к желанному берегу.

Однако Нерон в своих преступлениях всегда шел до конца. И вскоре вооруженные люди окружили виллу императрицы, где та приходила в себя после случившегося, нисколько не сомневаясь в том, чьих рук это дело. Ворота взломали, ворвались в покои Агриппины. Через несколько секунд все было кончено. Той же ночью ее тело сожгли: погребальный обряд был скромен и не соответствовал положению сиятельной особы.

Раскачиваясь как безумный, не проронив ни единого слова, Нерон встретил наступивший рассвет в одиночестве. Казалось, что он постиг всю непомерность свершенного по его приказу злодеяния.
Но придя в себя, он направил послание сенату, в котором обвинял мать в преступном умысле - попытке захватить власть. И в покушении на его жизнь. Император также утверждал, что после провала всех этих козней, понимая, чем это ей грозит, Агриппина покончила с собой.

Сенат принял его объяснения.

Соревнуясь в угодливости и раболепии, высшие должностные лица государства постановили вознести молебны в память императрицы во всех храмах. Нерон играл роль скорбящего сына.

У него была любимая песня - «Крушение Трои». Сочиненная им самим, пока несколько дней и ночей полыхал Рим. Сначала загорелись лавки, затем пламя перебросилось на жилые дома и административные здания, дворцы и храмы. Рушились перекрытия, оседали стены, кричали люди, живые факелы из обезумевших животных метались по узким улочкам, охваченным всепожирающим огнем. А он, император, стоял на Меценатовой башне и ни на минуту не прекращал своего пения. Его рыжеватые волосы отливали медью. Его серые близорукие глаза сияли безумным блеском. Ему мешал сильно выпиравший из-под одежды живот, но он не обращал на это никакого внимания. Он продолжал петь «Трою» своим слабым сиплым голосом, ощущая себя режиссером гигантской феерии: город погибал на его глазах. Он давно хотел расправиться с ним, чтобы на его руинах возвести новый град и назвать его своим именем. А потому и повелел поджечь Рим.

В его царствование случалось много бед и несчастий, одна только чума выкосила за несколько месяцев 30 тысяч человек. Ураган, обрушившийся на Кампанию, опустошил ее поля и виноградники. Римляне потерпели сокрушительное поражение в Британии, потеряв 80-тысячное войско. Неважно шли дела и на восточных окраинах империи. А потом появилась в небе комета и была видна три ночи подряд. Это был плохой признак: появление хвостатого чудовища всегда грозило гибелью верховным правителям.

Встревоженный Нерон обратился к астрологу Бальбилле. «С богами нельзя бороться, от них можно откупиться, - заявил тот. - Беду можно отвести, если казнить несколько влиятельных вельмож». Как раз и случай представился: в Риме был раскрыт очередной заговор. Злодеев заковали в тройные цепи и после признаний отправили в мир мертвых. Их детей отравили. А Нерон вошел во вкус и стал казнить даже за незначительные провинности. Некий Сальвидиен Орфит был приговорен к смерти только за то, что сдал внаем послам от вольных городов три комнаты под харчевни в своем доме. Слепой правовед Кассий Лонгин принял смерть за то, что случайно сохранил среди изображений предков образ Гая Кассия, убийцы Цезаря...
Император продолжал преступать закон, непотребства его продолжались, а грехи множились. Его ненавидели и боялись, его ругали и проклинали - и в общей сложности терпели 14 лет.

Очередной заговор созрел в провинции. Астрологи не раз предсказывали Нерону, что рано или поздно он будет низвергнут. Нерон отшучивался: прокормимся ремеслишком, подразумевая под этим свое умение играть на кифаре. Однако многие полагали, что искусством кифареда он владел хуже, чем любым другим, но искусством управлять - еще хуже, чем искусством кифареда. 

Между тем против императора выступил Гальба, правитель Испании. Начались восстания в Африке. Но доконало его известие, что в самом Риме бунтовщиков поддержали преторианцы - императорская гвардия.
В конце концов он остался почти один. Телохранители покинули его. Слуги разбежались. Император метался по дворцу, ища хоть одну живую душу, но дворец был пуст. Через некоторое время его нашел вольноотпущенник Феон, который предложил Нерону укрыться в доме неподалеку от Рима. Трепеща в предчувствии неизбежного, босой Нерон, накинув темный плащ, сливавшийся с чернотой ночи, вскочил на коня и в сопровождении нескольких оставшихся верными ему людей бросился бежать. В ту же минуту почва под  копытами лошадей затряслась, в небе вспыхнула молния, озарив покидаемый беглецами город, и на землю обрушился тяжелый ливень.

С превеликим трудом добрался преследуемый император до виллы Феона. Ему ничего не оставалось, как уйти из жизни, но он медлил, лицедействуя и фиглярничая даже перед лицом смерти и непрестанно восклицая: «Какой великий артист погибает!»

В это время скороход доставил Нерону письмо, в котором сенат объявлял его врагом и приговаривал к казни по обычаю предков. Это значило, что преступника разденут донага, голову зажмут колодкой, свяжут руки, а затем засекут до смерти. Не успел император дочитать послание, как послышался топот лошадей - то были всадники, которым сенат приказал взять императора живым. И тогда наконец Нерон собрался с духом. Дабы избежать неминуемого позора, он, с помощью своего советника Эпафродита, вонзил себе меч в горло.

Нерон сыграл свою последнюю роль, уйдя со сцены на 32-м году жизни. В тот же день испанскими и галльскими легионерами императором был провозглашен Гальба из рода Сульпициев. Сенату ничего не оставалось делать, как приветствовать нового властителя...

Геннадий ЕВГРАФОВ



Екатерина, вообще натура темпераментная, под старость стала еще больше внимания уделять эротической стороне жизни. О сладострастных ее удовольствиях в дальней комнатке «Малого Эрмитажа», куда вход всем придворным был строго воспрещен за исключением узкого кружка доверенных лиц, иностранные послы доносили своим монархам: «Императрица ведет жизнь с каждым днем все более невоздержанную, и ее общество состоит из того, что есть самого низкого среди ее придворных. Здоровье Ее Величества, естественно, расшатано».

Непоследнее место в «расшатывании» здоровья Екатерины занимали любимцы царицы - Платон Зубов, последний ее любовник, и его брат Валериан.

Начнем с младшего, Валериана.

Ему девятнадцать лет, он третий из четырех братьев в семье Зубовых, прапорщик конной гвардии, допущен к караулу в Царское Село. Именно здесь его увидела императрица и, восхищенная его красотой, начала оказывать ему всяческие знаки внимания. Вскоре он получает чин майора гвардии и назначение в армию князя Потемкина. Затем - чин генерала и безумно дорогой, в несколько тысяч рублей, мундир. Прямо загляденье!

Вообразите себе мундир из синего сукна с красными обшлагами, почти весь разукрашенный золотыми и серебряными галунами и шитьем. На спине и на груди - звезды из чистого серебра с двуглавым орлом. Царица на свою пассию наглядеться не может, и вот уже без всякого стеснения Валериана и его дружка Петра Салтыкова принимают в интимной компании «Малого Эрмитажа». Госпожа Протасова, которая приводит к потайной двери только самых избранных, многое могла бы рассказать об этих тайных оргиях, но она предпочла обо всем умолчать и достойно (в качестве своих племянниц) воспитывать внебрачных дочерей императрицы.

Но кое-что, конечно, до историков дошло. Обслуживали пиршества всегда три доверенных лакея, а постоянными гостями были: скоморох Лев Нарышкин, который развлекал гостей своими сальностями, юродивая Матрена Даниловна Теплицкая, известная вычурным сквернословием, доводившая до экстаза царицу самыми что ни на есть отборными ругательствами и похабными пословицами, двое Зубовых - Валериан и Платон, и их дружок Петр Салтыков, развратный малый. Потихоньку шептали, что царица разделяет ложе в «Малом Эрмитаже» сразу с тремя: Платоном, Валерианом и Петром Салтыковым. Можно этим сплетням верить, можно нет. Но что Валериан и Петр возвращались из «Эрмитажа» в настолько возбужденном состоянии, что ловили девок на улице, - это достоверно известно. Похитив полюбившуюся им девку, они совершали над ней насилие, если ее красота отвечала их представлению об этом предмете; если же нет, то отдавали ее своим слугам, заставляя совершать совокупление у себя на глазах. Валериан даже платил парням за удовольствие наслаждаться видом насилуемых девушек...



Торта, скорее всего, не было - ну не найдено тому никаких подтверждений! Возник он в людском воображении не без причин - многие знали об откровенной нелюбви Сталина к Крупской. Трения в их взаимоотношениях возникли давно, а обострились с декабря 1922 года, когда Политбюро возложило на Сталина заботы о здоровье заболевшего вождя. Тогда же в письме к Каменеву Крупская просила оградить ее «от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз», и Сталину пришлось приносить по этому поводу письменные извинения. Дальше - пуще: Надежда Константиновна рассказала мужу, как Сталин обругал ее по телефону, в связи с чем Ленин продиктовал предпоследнее в своей жизни письмо, пригрозив грубому сподвижнику разрывом отношений. К тому же она публично защищала оппозицию, протестовала против мумификации тела умершего мужа и, наконец, отказалась посещать мавзолей. «А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища?» - недоумевал генеральный секретарь Сталин в 1925 году, а спустя несколько месяцев предлагал Молотову «бить ее как раскольницу». 

Рассказывают, что однажды, желая приструнить Надежду Константиновну, генеральный секретарь будто бы пообещал назначить вдовой вождя вместо нее не то Коллонтай, не то Стасову. «Партия все может!» - пояснил он озадаченной женщине без тени шутки.

Свою угрозу вождь народов, видимо, исполнил частично и не сразу. Иначе трудно объяснить, почему 26 февраля 1939 года ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР, поздравляя с 70-летием товарища Надежду Константиновну, величали ее лишь другом Ленина. Пресса же использовала иные синонимы к древнему понятию жены: соратник Ленина, спутница и неизменная помощница Ильича, друг всех советских женщин. В конце концов ее разжаловали до «неутомимого борца за грамотность и культуру». И никто не посмел назвать пожилую, нездоровую и очень уставшую женщину просто вдовой Ленина.

В августе 1938 года Политбюро осудило поведение Крупской, которая, получив рукопись писательницы Мариэтты Шагинян о семье Ульяновых, «не только не воспрепятствовала появлению романа в свет, но, наоборот, всячески поощряла Шагинян». Политбюро сочло поведение вдовы «тем более недопустимым и бестактным, что т. Крупская делала все это без ведома и согласия ЦК ВКП(б), превращая тем самым общепартийное дело - составление произведений о Ленине - в частное и семейное дело и выступая в роли монопольного истолкователя обстоятельств общественной и личной жизни и работы Ленина и его семьи, на что ЦК никому и никогда прав не давал».

Трудно сказать, не укорял ли себя тогда генеральный секретарь за то, что не ликвидировал Крупскую под сурдинку в ходе одного из нашумевших московских процессов против «врагов народа». Сожаления такого рода он не афишировал. Кроме того, умел выжидать.

И вот во второй половине дня 24 февраля 1939 года Крупская почувствовала очень сильную боль в животе. Ее доставили в Кремлевскую больницу, диагностировав «закупорку склерозированных сосудов кишечника, омертвение части кишечника и последующее общее воспаление брюшины». Такое расстройство неизбежно приводит к развитию кишечной непроходимости и, по всем канонам хирургии, служит абсолютным показанием к немедленному оперативному вмешательству - единственному шансу на спасение жизни заболевшего. Тем не менее ведущие хирурги Кремлевской больницы С.Спасокукоцкий и А.Очкин от выполнения операции отказались из-за... тяжести состояния больной.



Агата была  младшей  дочерью в семье Миллеров. Она родилась 15 сентября 1890 года в поместье Эшфилд в курортном местечке Торкуэй на юге Англии. В семье уже было двое детей, Мадж и Монти, 11 и 10 лет. Жизнь протекала благополучно и размеренно. Клара Миллер играла с подрастающей дочерью, рассказывала ей множество историй собственного сочинения. Что же касается отца, то Фредерик Миллер вел обычную для людей его круга светскую жизнь, проводя большую часть времени в клубе и возвращаясь домой только к ужину.

Клара решила, что Агате незачем учиться читать до 8 лет. «Чтобы не испортить ее красивые глазки», - говорила она. Но Агата сама очень быстро сообразила, что книги могут стать для нее окном в неизвестное. В пять лет она принялась потихоньку разучивать буквы, затем настала очередь домашней библиотеки. Когда ей исполнилось семь, Фредерик с удивлением обнаружил: его дочь уже отлично читает! Тогда он начал обучать ее основам письма и арифметики. Больше всего Агате нравились задачки про поезда и краны с водой: они представлялись ей тайнами, которые так интересно разгадывать.

Но Фредерик недолго занимался воспитанием дочери - ему помешали симптомы развивающейся болезни сердца. 26 ноября 1901 года он покинул бренный мир, оставив Клару и 11-летнюю Агату в Эшфилде. Мадж незадолго до того вышла замуж, а Монти служил в армии. 

Увы, вскоре мать и дочь обнаружили, что разорены: состояние Миллеров незаметно растаяло, как весенний снег. Тем не менее Клара, понимая, что дочь нуждается в образовании, записала ее в школу, а в 14 лет Агату отправили во Францию, в закрытый женский колледж. Там она выучила французский, овладела хорошими манерами, обучилась пению и игре на фортепиано. 

«Самое удивительное для молодой девушки, - написала она потом в автобиографии, - неизвестность. Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди. Девушки проводят время в ожидании мужчины. И когда он приходит, это меняет всю твою жизнь!»

В 1906 году у Агаты появились боли в желудке. Врачи посоветовали ей жаркий климат. Клара решила провести зиму в Каире. В Египте жило множество подданных Британской империи, которые занимали всяческие государственные посты. Общество Каира было таким же блестящим, как и в Лондоне, но жизнь в Египте была намного дешевле. И оттого веселее: за свой первый сезон 16-летняя Агата умудрилась посетить более 50 балов. Увы, скромная и молчаливая девушка не пользовалась успехом у кавалеров.

Возвратясь в Торкуэй, Агата начала брать уроки пения в надежде стать оперной певицей - у нее было негромкое сопрано. Но однажды ее послушала приятельница матери, профессиональная артистка,  и вынесла категорический приговор: путь на сцену девушке заказан, потому что ее голосу не хватает мощности.

И тогда Агата взялась искать подходящего мужа. Ее усилия увенчались успехом: на балу 12 октября 1912 года она встретила Арчибальда Кристи, 23-летнего летчика. Высокий голубоглазый блондин казался ей символом мужественности и уверенности в себе. К тому же он бесподобно вальсировал. Впрочем, и Арчибальд был явно неравнодушен к рыжеволосой прелестнице. Потому-то несколько недель спустя Агата огорошила мать: «Арчибальд попросил моей руки. И я согласилась». 

Кларе удалось уговорить голубков немного повременить. А тут грянула Первая мировая война, и Арчибальд в составе королевских военно-воздушных сил был отправлен во Францию. Он вроде бы даже радовался такому повороту событий: его возлюбленная мечтала о замужестве, он же боялся оставить ее молодой вдовой. Тем не менее 24 декабря 1914 года Агата и отпущенный в отпуск Арчибальд поклялись друг другу в вечной любви перед алтарем в присутствии двух свидетелей. На следующий день молодые уехали в Лондон, откуда Арчибальд отправился во Францию. Снова они увиделись лишь через шесть месяцев...



Известно, что Маяковского впервые в жизни не пустили за границу после того, как подтвердился слух о его парижской связи с эмигранткой. Известно и то, что сама она на призывы поэта вернуться на родину ответила решительным отказом. И надо ли удивляться тому, что о последней роковой любви поэта у нас почти ничего не писалось и не печаталось. А между тем Татьяна Яковлева-дю Плесси-Либерман скончалась совсем недавно, весной девяносто первого года. Ее хорошо знали многие крупные деятели русской культуры - и те, которые постоянно живут на Западе, и те, что лишь наезжали туда время от времени и, следовательно, посещали квартиру Великой Возлюбленной в Нью-Йорке не без некоторой опаски. В том смысле хотя бы, что ждать от нее доброго слова о советской власти не приходилось.

«Ты одна мне ростом вровень», - утверждал когда-то поэт, и физически эта стать воспринималась как метафора внутренней незаурядности. Под старость, когда человек, как известно, прожитой жизнью отвечает за свою внешность, эта незаурядность вновь сказалась в повелительной величественности жестов, походки, взгляда. «Во мне течет кровь Чингисхана и Тамерлана», - любила повторять Татьяна Яковлева.

Легенде о предках-завоевателях соответствовал и костюм, и украшения: Яковлева обожала драпироваться в восточные шали, ее тяжелые, сложнейшей работы перстни и браслеты наводили на мысль о культовых знаках исчезнувших верований и религий. «Бриллианты - это для предместий», - небрежно бросала она, предпочитая рубины, сапфиры, изумруды (не всегда безупречно подлинные), напоминающие о коронах, жезлах, панагиях и прочей византийской роскоши. Вообще в ее стиле было очень много преувеличенного, утрированного, театрального. Не нашлось бы женщины, рассказывали мне в Америке знавшие ее люди, которая столь небрежно нарушала бы неписаный закон: элегантность - это умение себя ограничивать.

Судя по рассказам, это была натура, не терпевшая ограничений: ее манера держаться, разговаривать, подавать себя, ее категоричность и властность целиком соответствовали максимализму ее собственной, лично избранной «высокой моды».

По свидетельству друзей, она была импульсивна, авторитарна, нетерпима, словно большевистский комиссар. И сознательно культивировала в себе некую элитарность, в которой спесь причудливо сочеталась с пленительной человечностью. Яковлева мало значения придавала богатству как таковому. Деньгам, банковским счетам, недвижимости... Зато питала несомненную слабость к высокородному происхождению и громким именам. Обожала «вращаться». Чрезвычайно дорожила обществом знаменитых людей.
Иосиф Бродский вспоминал, что Татьяна Яковлева едва ли не после часа общения с ним предсказала ему Нобелевскую премию еще в те времена, когда он был бедным изгнанником.

Говорят, она любила показывать друзьям старую фотографию, запечатлевшую ее в 1912 году шести лет от роду.

- Теперь вы понимаете, почему в России произошла революция, - шутила она, указывая на парижский туалет и прическу шестилетней петербургской барышни. Ее родители были богатые столичные интеллигенты, завсегдатаи премьер в Мариинке и концертов в Павловске, читатели «Аполлона» и «Мира искусств»... В семнадцатом году от собственного дома у них осталась одна комната. Это было время первой петроградской блокады, первого голода. Блестящая столица опустела и вымерла, питалась картофельной шелухой, липовым листом, ботвой овощей.

У гимназистки Таты Яковлевой с ранних лет появился дар, который не покидал ее до самой кончины: она могла буквально часами читать наизусть Пушкина и Лермонтова, Блока и Гумилева, Ахматову и Цветаеву. В бабьем платке стояла она на Невском и тонким девчачьим голосом декламировала бессмертные стихи, за что красноармейцы иной раз отламывали ей кусок плохо пропеченного пайкового хлеба.

Девятнадцати лет от роду бывшая петербургская гимназистка добирается до Парижа. Великолепной дикаркой явилась она в столицу мира из страны большевиков, ничуть не сомневаясь в своем праве на блестящую жизнь, на модные туалеты, на самый изысканный круг общения.

Всего этого она добилась буквально в два-три года. Разумеется, благодаря своей красоте и молодости, на милость которых Париж всегда сдавался без особого сопротивления.



"Живьем" я впервые увидел Райкина на творческом вечере Майи Плисецкой в одна тысяча девятьсот... страшно подумать, каком далеком году. Он пришел тогда в Дом актера с женой, чтобы поздравить прославленную балерину. Говорил очень умно, проникновенно, а главное - в отличие от других выступающих - очень кратко. Словом, не «тянул одеяло» на собственную персону - тактичность, которая была свойственна не очень многим известным деятелям той, еще советской культуры. Чем, признаться, меня и покорил. А заодно подвигнул на смелость, в иных обстоятельствах вряд ли для меня возможную.
Короче, я подошел за кулисами к Райкину, держащему в руке бокал шампанского, и очень так напрямик сказал, тщательно скрывая волнение:

- Аркадий Исаакович, мне бы хотелось взять у вас интервью.

- Да? - искренне удивился он.

Я эхом повторил его «да» и с поникшим чувством стал ожидать вежливого или, наоборот, категоричного отказа. Однако мэтр назвал телефон своей московской квартиры, и на следующий день я стоял возле ее дверей. 

Открыл мне сам Аркадий Исаакович, и при его виде я второй раз за истекшие сутки испытал жутчайшее чувство досады. Дело в том, что артист был при полном вечернем параде: белоснежная, накрахмаленная рубашка, галстук в еле заметную крапинку, темные брюки, отутюженные до такой степени, что муха, налетев на одну из стрелок, рисковала располовиниться. На ногах, правда, красовались домашние, изрядно поношенные шлепанцы. Ну так это значило лишь то, что мне отведут минут десять, если повезет - пятнадцать. После чего Райкин сменит тапочки на лакированные туфли, и поминай как звали. Удивляться тут было нечему: в кои-то времена он появляется в столице.

Вы будете смеяться и, конечно, не поверите, но просидел я у Аркадия Исааковича четыре с половиной часа! А теперь уж и вовсе невероятное: артист, оказалось, оделся так специально для встречи со мной, по тому времени начинающим газетчиком! И вечер он полностью освободил для нашей беседы. 

Ах, какое огромное, не вмещающееся в грудной клетке чувство удовольствия я испытал от общения с прославленным корифеем эстрады! Он ведь ни йотой, ни малейшим нюансом не дал понять своего невообразимого превосходства передо мной. Так обстоятельно и так вдумчиво, выверенно отвечал на вопросы, словно бы не мне, а ему позарез было необходимо именно это конкретное интервью.

Наповал, впрочем, он сразил меня не только этим. Спустя какое-то время сказал:

- Вот никогда никому не показывал своих наград, а для вас сделаю исключение.

Пошел в другую комнату и вынес оттуда достаточно объемную, красиво отделанную шкатулку. В ней в совершенно трогательном беспорядке помещались ордена и медали, ведомственные значки и юбилейные знаки, зарубежные награды. Я насчитал их более тридцати. Но что самое удивительное - Аркадий Исаакович в равной степени подробно рассказывал о времени и поводе получения как трех орденов Красного Знамени, так и какого-нибудь значка пограничника. То есть вес и значимость наград его совершенно не волновали, однако события, стоящие за каждой, артист чтил и помнил.

И скажите после этого, что великого человека нельзя распознать по поступку, как по капле определить морские воды. А Райкин был велик, что бы мы теперь о нем ни писали и ни вспоминали. Более того: в тех конкретно-исторических условиях существования советской эстрады его так никто и не превзошел. И вряд ли превзойдет в будущем, потому что для этого потребовалась бы снова советская власть, а она уже вряд ли вернется.

Да, это был воистину гениальный советский сатирик, блестящий мастер разговорного эстрадного жанра, миниатюры. Все его плюсы и минусы проистекали именно из этого определяющего обстоятельства.
«По-моему, главная заповедь советского сатирика - помогать партии в строительстве нового общества», - как-то заявил он. Даже при том, что эти слова наверняка были вложены в уста сатирика ушлым партийным борзописцем, он их подписал с легким сердцем и чистой душой, будучи глубоко убежденным: именно так в этой стране надо жить и творить. По-иному - невозможно.


Ане хотите ли, друзья мои, послушать кое-что про Аркадия Райкина? - спросил этот человек, прекрасно понимая, что ответ будет положительным. Еще бы! Ведь был Райкин из тех, кто беспощадной сатирой неутомимо боролся с ложью, с блатом, кто едко высмеивал пороки тоталитарной системы, резал властям правду-матку прямо в глаза и публично...

- За что и получил по заслугам! - уточнил рассказчик. - Ну, во-первых, звания народного артиста СССР, лауреата Ленинской премии, героя соцтруда. Во-вторых, две квартиры с пропиской - в Москве и в Ленинграде, чего даже члены Политбюро не имели. В-третьих, право на отдых исключительно в правительственных санаториях...

Умел, оказывается, Аркадий Исаакович и начальству полюбиться, и маленького человечка на место поставить. Скажем, появился в его труппе никому не известный мальчишка, от которого публика на каждом концерте заходилась в восторге, хотя текст ему даден был скучнейший, просто провальный. А он, этот замухрышка, заморыш, так его преподносит - зрители животы надрывают от хохота. И что же? Уволил его Аркадий Исаакович. По очень серьезной причине, названной в частной беседе: фамилия шпендрика-конкурента хоть и оканчивается на «ов», однако ж был он из евреев. А их в театре Райкина, дескать, и без того хватало: и сам он, и его жена, и брат, и другие. Ну неприлично! Разумеется, директор «Елисеевского» гастронома и чиновники из Министерства торговли, которым Райкин обычно оставлял бесплатные билеты на свои спектакли и которые за то снабжали великого артиста дефицитом, знали, кто в театре - главный. Тем не менее: «Увольняйтесь-ка, юноша, по собственному желанию...»

Тут впору и возмутиться: поклеп! Но рассказчик - тоже знаменитость. В мире кино, театра и эстрады известен он был всякому. Называли его администратором номер 1. Это он «изобрел» концерты на стадионах и во дворцах спорта, выручал «прогоравшие» финансово-творческие коллективы, директорствовал во многих программах, в том числе и в райкинских. Это он вывел к славе талантливых молодых исполнителей: В.Толкунову, И.Кобзона, В.Мулермана, А.Пугачеву, отыскал Гр.Горина и Арк.Арканова... Поэт-песенник написал ставшие шлягерами «Тополиный пух», «Школьный вальс», «Звезды России»... Задолго до того как его двоюродный брат Владимир Высоцкий (отцы Высоцкого и Леонидова были братьями) сочинил первую песню, Павел Леонидов уже вошел в историю советского искусства 50-60-х годов. Оно и развивалось, если так можно выразиться, на его глазах и с его непосредственным, нередко весьма деловым участием, поскольку был он еще и настоящим бизнесменом или, как называют этих людей сегодня, менеджером, одержимым необычными и смелыми для того времени идеями и планами.

Эта одержимость зачастую и ставила Павла Леонидова перед конфликтом с законом - тем, что так почитался чиновниками от искусства. Может быть, и послужило это одной из причин, заставившей Леонидова  уехать с семьей в Америку. Там, в Нью-Йорке, в 1983 году выпустил он книгу «Владимир Высоцкий и другие». Потом, значительно позже, ее напечатало издательство «Красноярец», но Павел Леонидов не дожил до того момента - внезапно, когда разговаривал по телефону с дочерью, остановилось сердце.

В своих откровенных, без приукрашиваний, мемуарах, из-за малого тиража вряд ли доступных массовому читателю, он вспоминает известных всей стране людей - с кем работал, дружил, был знаком. «У меня в книге все люди обаятельные, - уточнял П.Леонидов, - ибо это книга чувств и памяти». И именно оттого, наверное, ему, сидящему над рукописью, приходили на ум эпизоды то курьезные, то обличительные. Оттого прорывалась в строки ирония, заставляющая автора развести руками и объяснить: чего, мол, удивляться - такова была эпоха, и каждый персонаж книги формировался обычаями и нравами, царившими в ней.

И впрямь, кто бы сейчас предположил, что популярный композитор Матвей Блантер имел странность сообщать всем: «Понимаешь, я рос в такой бедности, что если утром просыпался, а пипка не вставала, так мне и поиграть не с чем было, вот в такой бедности я вырос, понимаешь». Кому теперь ведомо, что Александра Вертинского опекал лично Молотов; собственноручно, например, составил Вячеслав Михайлович «Репертуарный лист А.Н.Вертинского», включив в него около сорока песен, затем (а может, и до того) «организовал» певцу квартиру и вообще всячески содействовал в быту, да так, что Вертинский привык к покровительству и очень обижался, когда Молотов «забросил» его.



Но в США вышла еще одна книга. Ее написала Берник Мирак, родная сестра актрисы, которая молчала многие годы, а на склоне лет решила рассказать о Мэрилин все, что знала. Так родилось повествование о девочке, которую в раннем детстве бросили отец и мать, и ей пришлось жить в детском приюте. О юной девушке, которая в шестнадцать лет вышла замуж, чтобы не быть одной, потому что ей приходилось трудно и голодно. О ее постоянной тоске по матери, родительской ласке. О ее робости, желании иметь семью, детей, которых ей так и не удалось родить. В общем, просто о неудавшейся жизни женщины, которая всегда была одинокой и в одиночестве умерла.

О чем же еще вспоминает Берник Мирак? Ей слово:

«Было осеннее утро 1944 года. Я стояла на платформе железнодорожной станции Детройта и с напряжением всматривалась в проходящую мимо толпу людей - все они только что вышли из вагонов поезда, прибывшего из Лос-Анджелеса. Я знала, что на сестренке должно быть платье густо-синего цвета, а на голове - шляпка, но все равно боялась, что не узнаю ее. И вдруг что-то привлекло мое внимание. Среди серой, такой привычной толпы я увидела стройную, изящную, очень красивую девушку. И еще увидела - у нее мои черты лица, мой рот, такие же, как у меня, каштановые волосы, даже прядь на лбу была точь-в-точь как у меня. Это она, я не могла ошибиться! Я почувствовала необыкновенный прилив счастья и гордости. Эта юная красавица - моя сестричка Норма Джейн. Тогда она еще не была легендой и ее еще не звали Мэрилин Монро».
Берник Мирак впервые увидела сестру в 25 лет. Более того, долгое время она даже не подозревала о ее существовании.

Итак, они встретились на железнодорожном вокзале Детройта, и этот день стал рождением глубокой и сильной любви, которая связала двух сестер. Эту любовь Мэрилин скрывала ото всех, потому что не хотела «отдавать ее на растерзание» досужим журналистам.

Берник продолжает:

«Сколько лет я с возмущением слушала и читала всю ту ложь, которой поливали мою сестру. О ней говорили как о разрушительнице семей, - а ведь я-то точно знаю, что за всю свою жизнь она не переспала ни с одним женатым человеком. Но я молчала - потому что обещала ей ничего не говорить. Спасаясь от журналистов и фотографов, я заперлась в собственном доме, несколько раз меняла телефон, даже сама пустила про себя слух, будто бы я умерла. Но теперь решила рассказать людям всю правду».

Двести с лишним страниц книги «Моя сестра Мэрилин» как бы разрушили устоявшийся образ кинозвезды, созданный прессой. Образ секс-блонди, которая шла вперед напролом, не обращая внимания на своих близких, стыдилась собственной матери и тщательно скрывала, что та была душевнобольной. Все это ложь, свидетельствует ее сестра. «Мэрилин была мягкой и щедрой на душевную доброту женщиной, которая предпринимала отчаянные попытки собрать вместе свою нескладную и несчастную семью».

Берник начинает воспоминания рассказом о раннем детстве. «Шел 1923 год, - пишет она. - Мне было четыре года. К нам приехала молодая белокурая женщина с голубыми глазами. Это была моя мать». Блондинку звали Глэдис Монро, она была бывшей женой Джаспера Бэкера, родившей от этого брака двух детей - мальчика Джеки и девочку Берник. После развода муж увез малышей, потом снова женился. Когда Глэдис наконец-то нашла своих детей, у них уже была мачеха. В отчаянии Глэдис уехала в Калифорнию, решив начать жизнь сначала.

«После этой встречи с нашей матерью прошло много лет, мы ничего не знали о ней, - продолжает Берник. - Мой брат умер в младенческом возрасте, так и не узнав, жива его мать или нет. И уж он-то совсем не подозревал, что у него и у меня появилась к тому времени сестра».

Да, 1 июня 1926 года Глэдис родила девочку - Норму Джейн, будущую Мэрилин Монро. Вскоре мать и 
новорожденная остаются совершенно одни - Мартин Мортенсон, новый муж Глэдис и отец Нормы, бросает их. Мать была вынуждена отдать девочку в знакомую семью, ибо вокруг нее все рушилось. Ее бросил муж; компания, в которой она работала, разорилась, молодая женщина осталась без средств к существованию. У нее огромные долги - невыплаченные ссуды, взятые на покупку дома. Нервный срыв приводит ее в больницу, где ей ставят страшный диагноз: параноидальная шизофрения.

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2005 ЗАО "Виктор Шварц и К"