2005

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

Много интересного материала Вы найдете в печатной версии.

- В 1965 году я был начальником терапевтического отделения госпиталя имени Н.Н.Бурденко. Инфекционистом там работала вторая жена маршала Галина Александровна Семенова, с которой он недавно официально оформил брак. К тому времени легендарного военачальника стало серьезно беспокоить сердце, и его супруга попросила меня понаблюдать мужа. Занимались Георгием Константиновичем врачи Четвертого Главного управления Минздрава СССР, а мы, военные медики, к нему отношения тогда не имели.  

Решился я не сразу. Во-первых, это было некорректно по отношению к врачам «кремлевки». Во-вторых, лечить Жукова - громадная ответственность... Вначале связался с лечащими врачами, затем договорился со своим руководством, которое меня определило как официального представителя Министерства обороны на консилиумах, и потом уже стал навещать Георгия Константиновича. Это продолжалось до самой его смерти в 1974 году.

То была пора редкого за все послевоенные годы душевного подъема у маршала. Он только что подписал договор с агентством печати «Новости» на издание книги своих мемуаров. Надо сказать, что воспоминания он начал писать давно, но без всякой надежды застать их выход в свет при своей жизни. Писал в стол, «для потомков», как сам мне признавался. И вот неожиданно эта надежда появилась.

- В книге «Воспоминания и размышления» даже при большой предвзятости не найти ничего крамольного о тогдашнем руководстве страны. Отчего же, на ваш взгляд, возникали проблемы с публикацией? Как отразились они на здоровье маршала? 

- Книга - всего один эпизод в долгой и жесткой опале Георгия Константиновича. Началась она еще при Сталине, когда Жукова сместили с должности главкома сухопутных войск, отправили подальше от столицы командовать Одесским военным округом, затем Уральским. Хрущев, который вряд ли бы стал первым человеком государства без решительных действий Жукова при аресте Берии, поначалу воздавал должное прославленному полководцу Великой Отечественной войны. Но затем отстранил его от какой-либо значительной государственной, военной и даже общественной деятельности, отодвинул глубоко в тень, где маршал и оставался до конца своих дней. Об этом сейчас много сказано, да и не мое дело публично анализировать политические причины. Касаюсь этого лишь потому, что опала, по моему убеждению, крайне отрицательно повлияла на состояние здоровья Георгия Константиновича. Он был очень честолюбив, малейшее ущемление его самолюбия вызывало почти болезненную реакцию. Вот и представьте состояние такой натуры в ситуации, когда от него отвернулись не только власти, но и соратники, вчерашние подчиненные.

- К тому же, говорят, Жуков был слишком жестким человеком, если не сказать жестоким. Возможно, с ним, как только подвернулся случай, стали расплачиваться той же монетой?

- Этого действительно не отнимешь. Однако маршалы А.Василевский и И.Баграмян хранили дружбу с ним до конца. Да и Косыгин до последних дней Жукова очень тепло и участливо относился к нему.

А вот маршал И.Конев, которого Георгий Константинович буквально спас от трибунала за прорыв немцев к Москве, дал в «Правде» два «подвала», где пересматривал его роль в войне и прозрачно обвинял в превышении власти, бонапартизме. Понятно, что инициатива этого исходила от высшего партийного руководства, но не настолько же подневольным и безропотным был Конев, чтобы не сметь отказаться от подписи под обличительной публикацией! Функционеров-то я хорошо понимаю: связи с опальным маршалом могли отрицательно сказаться на их политической карьере. Потому-то Министерство обороны, его Главное политическое управление - ГлавПУР - делали все, чтобы имя Жукова нигде не фигурировало.

Но ведь точно такому же риску подвергало свою карьеру и медицинское руководство - начальник Четвертого управления Евгений Чазов, начальник нашего, в ту пору Центрального военно-медицинского управления, генерал-полковник Дмитрий Кувшинский. Однако они не только не отстранились от Жукова, а, не таясь, проявляли максимум внимания к проблемам его здоровья. К примеру, после снятия со всех должностей на партийный учет маршала поставили поначалу на каком-то электромеханическом заводе. Наверняка высшее руководство, избегавшее не только встреч с Жуковым, но и простого упоминания его имени, приветствовало бы, если бы от него отказалась «кремлевка», однако медики продолжали его лечить наравне с членами политбюро. Кувшинский же, над которым субординационно стоял начальник ГлавПУРа, не раз лично участвовал в консилиумах при критических обострениях болезни маршала.

Но вернусь к мемуарам Жукова. Волынку с их публикацией он переживал настолько остро, что с ним случился тяжелейший инсульт. Едва придя в себя, Георгий Константинович стал вновь добиваться опубликования своей книги, но по известной методологии аппаратчиков ЦК ему не говорили ни да, ни нет. Не помогло даже обращение к Косыгину. За всем этим стояли второе лицо в партии, секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов и начальник ГлавПУРа Епишев. И, как выяснилось позже, сам генсек. Партийным бонзам не нравилось, что в весьма детальных воспоминаниях полководца ни разу не упоминается имя Л.Брежнева. И, увы, ради того, чтобы мемуары увидели свет, Георгий Константинович пошел на компромисс, который наверняка стоил ему сердечной травмы. Вставил эпизод, будто при посещении командующего 18-й армии генерала К.Леселидзе ему захотелось посоветоваться с начальником политотдела полковником Л.Брежневым. 

Самым близким людям, и мне в том числе, он это объяснял так: «Умный поймет». Но на сердце принципиального до крайности маршала этот вынужденный шаг оставил шрам в прямом и переносном смысле.

После инсульта у Георгия Константиновича остались сильнейшие тригеминальные боли центрального происхождения, связанные с поражением тройничного нерва. Боли адские! Врачи предлагали ему принимать наркотики, но Жуков наотрез отказывался, чтобы не оказаться в наркотической зависимости. Тогда Евгений Иванович Чазов на свой страх и риск пригласил из Японии (с Китаем отношения были очень прохладные) профессора клиники акупунктуры. Дважды или трижды приезжал в Москву тот профессор, лечил Жукова и обучил своей методике иглоукалывания специально назначенного нашего врача. Тогда-то боли несколько унялись.

И вот наконец мемуары вышли. Хотя значительно сокращенные, без упоминания, например, о предвоенных репрессиях в армии. Пошли письма, замечания, и Георгий Константинович вроде вновь обрел себя в работе, которая была для него лучшим лекарством.

Однако опала продолжалась и проявлялась даже в унизительных, обидных мелочах. Скажем, свою квартиру маршал оставил прежней семье и одно время вынужден был жить в доме у гостиницы «Украина». Я там бывал не раз. Представьте, на парадном подъезде была укреплена большая латунная доска, где значилось, что в этом доме живут сотрудники посольства ФРГ. И маршал Жуков вынужден был постоянно проходить мимо этой доски, чтобы через соседнюю подворотню попасть в свою относительно скромную квартирку. Жил, правда, он больше на даче, в Сосновке, по Рублевскому шоссе. Но и здесь ему напоминали об униженном положении. Дача была запущена, почти не убиралась - лишили всей обслуги. А рядом купались в роскоши Суслов и Полянский.

Любил он до страсти охоту, она благотворно влияла на его здоровье, и я настоятельно рекомендовал ему прогулки с ружьем. Однако охота - занятие коллективное, а Жуков был отлучен и от своей компании охотников.

Вот еще один из эпизодов, который тяжелейшим образом переживал маршал. В Подмосковье его избрали делегатом съезда КПСС, не помню уж какого. Как это его вдохновило, ободрило! Заказал новый мундир и с нетерпением ждал открытия съезда. Приехав накануне в Москву, Георгий Константинович попросил и гостевой билет для жены - самостоятельно отправляться на подобные мероприятия ему было уже очень тяжело. И в этом билете ему отказали! Когда Галине Александровне удалось дозвониться до Брежнева, тот сказал: «Не советую я ему присутствовать на съезде. Пусть побережет себя. Там десятки раз придется вставать, садиться, не под силу это ему». С тем Жуков и вернулся к себе на дачу. Он все больше угасал...

- Не доводилось ли вам слышать от маршала критику или просто оценку действий руководства страны?

- Никогда. Он до последних дней был твердокаменным коммунистом и свято верил в идею. Относился к тогдашнему руководству, конечно же, критически, но почти никак не выражал этого. А вот к Сталину, который положил начало опале маршала, всегда относился с большим уважением. Считал его очень умным политиком и государственным деятелем, в иных ситуациях даже незаменимым.

- Видимо потому, что их натуры были довольно близки?

- Не исключаю. Но Георгий Константинович был лишен коварства, политического интриганства. Я не помню, чтобы он выражал недовольство по поводу своего унижения, жаловался. Но это не могло пройти бесследно и только усугубляло состояние его здоровья.

Ведь он смолоду был очень физически крепок, следил за собой, крайне сдержанно относился к алкоголю, не курил. И я считаю, что при иных обстоятельствах он прожил бы значительно дольше. Но в 1973 году случился еще один инфаркт, видимо, уже третий. И еще один, последний, - летом 1974 года.

Помню, после похорон состоялись, как водится, поминки в Центральном доме Советской армии. Сколько-нибудь значительных фигур из партийного, государственного или военного руководства там так и не появилось...



Он жил холостяком до конца своих дней, так и не отдав предпочтение ни одной из женщин, мечтавших сделать его своим мужем. И тем не менее Юрий Борисович не был аскетом. Ни на радио, ни на улице, ни в гостях, ни на предприятиях, где ему  частенько доводилось выступать, ни на отдыхе в Сочи или в Пицунде, где он оказывался всегда заметной фигурой, курортной достопримечательностью. Удивительно: не красавец, а женщины к нему липли, как мухи к меду... 

Юрий Левитан приехал в Москву из Владимира, с Волги. Увидел на столбе объявление и пришел на радио наниматься на работу, не очень-то представляя, что это за профессия такая - диктор. Ему повезло: он обладал сильным басом. Бывало, дома, на реке, если кто-то из мальчишек заплывал слишком далеко, родители нередко просили его:

- Юра, покричи-ка наших. У тебя ж глотка луженая.

И тогда на всю округу раздавался его зычный, густой голос. 

В 1931 году его работа на радио началась с занятий дикцией. Вскоре молодого сотрудника допустили к объявлению музыкальных номеров. В довоенные годы магнитофонов не было. В обязанности диктора входило назвать композитора, исполнителя и поставить пластинку. Вспоминая о том времени, Юрий Борисович непременно рассказывал, как объявлял русскую народную песню: «Ах, у дуба, ах, у ели». Потом ему стали доверять читать и серьезные материалы. Это он сообщал в эфир о мужестве челюскинцев, о героической ледовой эпопее папанинцев, об историческом беспосадочном перелете из России в Северную Америку летчиков Чкалова, Байдукова, Белякова.

Он стал известен, знаменит. Тогда же познакомился с юной московской красавицей Раисой. Любовь их была бурной и короткой, но в результате родилась дочка Наташа и появилась энергичная, работящая теща Фаина Львовна, которая вместе с зятем и на его иждивении прожила до 92-х лет, пережив «Юрочку» на два месяца.
Отсутствие супруга днем, а нередко и по ночам (эфир был «живой», передачи шли из студии круглые сутки), видимо, вызвало у молодой женщины разочарование в семейной жизни. Раиса заскучала... И тут подвернулся лихой майор. Раиса сбежала к нему. Но так уж, должно быть, несправедливо устроена жизнь: майор, дослужившись до высокого чина, то ли в свою очередь оставил ее, то ли от какой-то болезни скоропостижно умер. Так и осталась она одинокой. Хотя с бывшим мужем отношений не порвала. Ведь ее дочь и мать по-прежнему жили вместе с Левитаном в одной квартире на улице Горького. Раиса ежедневно навещала их, недвусмысленно намекала, что не прочь вернуться, вновь зарегистрировать брак. Но Юрий Борисович отшучивался: «В XXI веке все равно будем вместе». Возвращаться к старому он не хотел. Когда я как-то спросил у него, почему он не женится, Левитан  ответил:

- На молодой я не могу жениться, потому что понимаю: не любовь тут, а расчет. Что касается Раи, то она уже в возрасте, а старухи меня не возбуждают...



Василий Сталин... Сын «вождя народов» и Надежды Аллилуевой. Казалось, вся жизнь его была соткана из противоречий: умелый пилотяга-истребитель и бесшабашный пьяница-гуляка, любитель женщин и меценат, нежно заботившийся о спортсменах и артистах; высокомерный грубиян, способный оскорбить и унизить любого...

Биография его могла бы убедительно проиллюстрировать поговорку о том, что жизнь, как зебра: состоит из белых и черных полос. Подхалимы продвигали сына Сталина по званиям и должностям, а отец жестоко наказывал: арестовывал, снимал с должностей.

Но, если вдуматься, противоречий здесь нет. Вряд ли иначе могла сложиться жизнь сына «великого вождя». И дело тут не в его личных качествах - они могли быть лучше или хуже. Главное: он оказался заложником времени и своей фамилии. До конца жизни ему было суждено оставаться сыном Сталина. 

Непросто было Василию при жизни отца. Ну а после его смерти? Уже 6 марта 1953  года генерала Сталина увольняют из кадров Советской армии без права ношения военной формы. А через месяц арестовывают и приговаривают к расстрелу. Расстрел заменяют почти десятилетним заключением сначала в Лефортовской, а потом во 2-й Владимирской тюрьме. За что? Говорили, что за хозяйственные преступления, растраты. Хотя сам Василий утверждал, что и суда-то над ним не было. Утверждал и иное: он-то знает, кто убил его отца...
Почти десять лет, проведенные в тюрьмах... Но напрасно было искать в списках заключенных Василия Сталина. Не было такого. Был Василий Павлович Васильев. Не давала покоя тогдашним отцам коммунизма слишком громкая фамилия. Сам шеф КГБ А.Шелепин уговаривал Василия в обмен на свободу сменить фамилию, жить в каком-нибудь провинциальном городке, вызвать туда семью... Василий категорически отказался.

И все-таки его выпустили. Хрущеву доложили о критическом состоянии здоровья «железной маски» и намекнули, что его смерть в тюрьме может получить нежелательный политический резонанс. Никита Сергеевич пригласил Сталина на прием, вернул звание, награды, пенсию. При встрече, говорят, оба плакали.

Но недолго довелось Василию быть на свободе. Поведение бывшего генерала на воле не понравилось кому-то в верхах, и там решили - пусть посидит еще. Его дочь, Надежда Васильевна, в связи с новым арестом отца рассказывала: «Через два с половиной месяца после тюрьмы на Арбате Василий Сталин попал в дорожную аварию. Она была пустяковой. Пострадали только машины. Но его забрали в Лефортово. А потом сослали в Казань».

Именно здесь и настигла Василия смерть. Но перед ней подарила ему судьба последнюю любовь, горькую и трогательную. Так и сошлись они в Казани: Любовь и Смерть. До сих пор причина смерти Василия Сталина скрыта за занавесом тайн и легенд. Сегодня мы публикуем рассказ о последнем периоде жизни Василия Сталина.

Вот и еще один год в тюрьме - и вновь Лефортовской - остался позади. Весной 1961-го Василия Сталина отправляют в Казань. Его поселили в однокомнатной квартире на последнем этаже хрущобы. В этой казанской ссылке, ставшей последней, и произошла встреча Василия с девушкой, которую потом он ласково звал Маришей...

«Думаю, что моя встреча с Василием Сталиным не была случайностью, - вспоминала она спустя годы. - Оба моих дяди были летчиками и служили под началом Василия... Когда я услышала от дяди о его приезде, я позвонила ему, представилась... Он обрадовался и тут же пригласил меня в гости...»

Опальный генерал после восьми лет тюремной камеры-одиночки снова ринулся навстречу своей изменчивой судьбе, а она поплевала, поплевала на пальчик и перелистнула последнюю страницу его жизни.
«Материально мы жили очень скромно. Василий получал пенсию 300 рублей, из которых 150 отсылал первой жене. И еще мой оклад. Вставал он всегда очень рано, шел на кухню, готовил завтрак. Из дома никуда не выходил, только пенсию получать ездил в КГБ на Черное озеро, да и то всегда вместе со мной. Его ни на миг не покидало предчувствие, что его заберут...» Это из рассказа о последних месяцах жизни Василия, который записала при встрече с Маришей, сейчас научным сотрудником одного из казанских вузов Марией Николаевной, журналистка Майя Валеева. Фамилии своей Мария Николаевна просила не называть, что вполне объяснимо. А вот свидетельства ее о гибели Василия более чем ценны.

Нет, они не были официально женаты. Но теплое осеннее чувство согревало их. И заставляло Маришу искать выход из создавшегося положения. Мария Николаевна вспоминает, как Васико (так ласково она его называла) послал ее однажды в Москву к своей тетке Анне Сергеевне. Он верил, что она поможет ему избавиться от преследований КГБ, вызволит из ссылки. Мариша отправилась в столицу - искать правду. Поехала она вместе со своей мамой, пришла в «дом на набережной», где жила тетка любимого Васико, и передала ей все его просьбы. Анна Сергеевна сказала, что помочь в этом деле сможет только один человек - Ворошилов.



Рихард Зорге был полной противоположностью тому клишированному типу разведчика, представление о котором крепко вбито в сознание многих благодаря шпионским фильмам и детективному чтиву. Пребывая в чужой стране, он мог глубокой ночью, вдребезги пьяный, оседлать мотоцикл и на сумасшедшей скорости мчаться через весь город на очередное свидание. Он был неравнодушен к женщинам и умел подобрать ключ к их сердцам - благодаря необычайному дару красноречия ему без труда удавалось затащить в постель любую, даже самую неприступную даму. 

В СССР о казненном японцами советском разведчике Pихарде Зорге стало известно лишь в 1964 году главным образом благодаря снятому за рубежом фильму «Кто вы, доктор Зорге?». Вскоре в Москве и Баку появились памятники Зорге. Ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Десятки улиц в городах, расположенных в самых разных концах страны, были названы его именем. А коммунистическое руководство ГДР создало из «хорошего немца» Рихарда Зорге некое подобие идола. Были выпущены почтовые марки с его изображением, производственные бригады боролись за присвоение «почетного имени Зорге».

На Западе опубликовали свои варианты биографии знаменитого разведчика, якобы снимающие покров тайны с его загадочной фигуры. Однако никто не сумел дать убедительный ответ на главный вопрос: кем же в действительности был доктор Зорге? В попытках разгадать эту тайну наибольшего успеха добился британский востоковед и журналист Роберт Ваймент, корреспондент лондонской «Таймс» в Токио. Недавно изданная Вайментом книга «Рихард Зорге - человек с тремя лицами» проливает новый свет на личность этого суперагента советской (а возможно, и не только советской) разведки.

Рихард Зорге был сыном двух народов, что в значительной мере повлияло на его судьбу: мать Рихарда была русская, отец - немец. Родился он в 1895 году в Баку - столице Азербайджана, входившего тогда в состав царской России. Отец, крупный специалист по оборудованию для бурения нефтяных скважин, служил в шведском акционерном обществе братьев Нобелей. Семья Зорге жила неподалеку от Баку на расположенной на берегу Каспийского моря аристократической вилле.

Детство Рихарда в основном прошло в Берлине. Он был в восторге от шиллеровских «Разбойников» - всю последующую жизнь нравственным эталоном для него будет служить мораль Карла Моора: преступление оправдано, если оно позволяет предотвратить более крупное преступление. Но когда в августе 1914 года кайзер Вильгельм II объявил войну России, он немедленно встал под знамена «фатерлянда» как истинный патриот Германии. Свой девятнадцатый день рождения он встретил в окопах, где был ранен шрапнелью. 

После нескольких месяцев лечения, он вернулся на фронт, но вскоре его снова ранило. Находясь в госпитале, он сдал экзамены на аттестат зрелости. Третье ранение оказалось более серьезным. Врачам полевого госпиталя пришлось приложить немалые усилия, чтобы спасти от ампутации его левую ногу, - она стала короче, и Зорге прихрамывал до конца своей жизни. За заслуги перед отечеством его наградили железным крестом II степени.

Окопная жизнь и лживость политиков вскоре превратили Зорге в крайне левого радикала. Когда в России случился большевистский переворот, 22-летний Рихард пытался поднять матросов Киля и шахтеров Аахена на борьбу с «капиталистической тиранией».

В 1919 году ему присвоили степень доктора общественно-политических наук. В том же году «талантливый агитатор и организатор» вступил в Коммунистическую партию Германии.

Рихарда Зорге пригласил в Москву исполком Коминтерна. Здесь он не хотел замечать ни царящих в послереволюционной России голода и нищеты, ни вездесущей слежки. Его юной жене Кристине, напротив, жизнь в России представлялась сущим адом. Она смогла прожить в Москве всего около двух лет, после чего ее терпение лопнуло и она возвратилась в Германию, бросив мужа на произвол судьбы. Коминтерн же поручал Зорге все более ответственные задания. С фальшивым паспортом он едет в Англию, где участвует в организации шахтерской стачки, помогает в создании коммунистических партий в Скандинавских странах.



Заметим сразу, что для получения сугубо секретных данных какого-либо государства совсем необязательно иметь в качестве осведомителей первых его лиц. Скорее наоборот: незаметные и не привлекающие к себе внимания источники могут дать вполне достаточно ценнейшей информации. Особенно если источник служит в разведке или контрразведке. Проникновение в такие сферы - а в Германии это были абвер (военная разведка) и гестапо - считается высшим пилотажем. И он в самом деле состоялся: наш агент служил в гестапо, или, как оно официально именовалось, в IV управлении Главного управления имперской безопасности СС (РСХА).

Все началось в тот сентябрьский день 1929 года, когда в руководство иностранного отдела (ИНО) ОГПУ поступило донесение из Берлина. Местная резидентура сообщала, что ей удалось привлечь к работе весьма ценный источник. Ему присвоили наименование А/201, которое затем изменили на условную фамилию Брайтенбах. А скрывала она истинное имя этого человека - Вилли Леман.

Он родился в 1884 году под Лейпцигом в семье учителя. Жажда приключений привела 17-летнего юношу в военно-морской флот, куда он поступил добровольцем. На боевом корабле в составе немецкой эскадры был неподалеку от места в Цусимском проливе, где произошло трагическое для российского флота морское сражение. С немецкой эскадрой побывал и у берегов Африки, где тогда были немецкие колонии. Прослужив 10 лет, уволился в чине старшины-артиллериста.

В 1911 году, будучи еще молодым человеком, поступил на службу в берлинскую полицию. Безупречная биография произвела впечатление на кадровиков, и бывшего моряка сразу же направили в контрразведывательный отдел. С той поры при всех реорганизациях и преобразованиях полицейских служб Леман оставался в их составе в течение 30 лет, постоянно получая повышения и поощрения.

Став со временем старшим референтом отдела, Леман распределял дела между сотрудниками, докладывал начальству о результатах работы, проводил ежедневные совещания с младшими чиновниками, вел особо важные расследования, негласно наблюдал за поведением иностранных военных атташе во время официальных церемоний.

В Москве не могли не оценить важность такого «приобретения». В берлинскую резидентуру ушла шифровка:
«Ваш новый агент А/201 нас очень заинтересовал. Единственное наше опасение, что вы забрались в одно из самых опасных мест... Считаем необходимым проработать вопрос о специальном способе связи с А/201».
После прихода Гитлера к власти полицейский аппарат Германии подвергся серьезной реорганизации. Была создана тайная политическая полиция во главе с Гейдрихом. Позднее под началом Гиммлера возникло Главное управление имперской безопасности (РСХА), в составе которого действовало IV управление - гестапо во главе с Генрихом Мюллером, VI управлением (внешней разведкой) руководил Вальтер Шелленберг. После реорганизации Леман из полицей-президиума Берлина, где он начинал государственную карьеру, вместе со своим отделом перекочевал в ведомство Мюллера. 

О значимости поста, который занимал Леман, можно судить по тому, что через его руки проходила большая часть документов гестапо.

Постепенно функции его расширяются. В руководимом им отделении создается подразделение по борьбе с «коммунистическим шпионажем». Затем ему поручается контрразведывательное обеспечение объектов военной промышленности Германии. В 1939 году, в канун начала Второй мировой войны, Лемана назначают начальником отдела IV-Е РСХА (контрразведывательная полиция), ему присваивается эсэсовский чин хауптштурмфюрера.

Месяц за месяцем, год за годом от Брайтенбаха поступала в Москву ценнейшая информация. Это были копии документов о структуре, кадрах и деятельности гестапо и военной разведки (абвера). Не раз он предупреждал о готовящихся арестах и провокациях в отношении нелегальных и легальных сотрудников советской разведки.



Однажды, в глубокие застойные времена, я позвонил Николаю Афанасьевичу. Звонил я, смущаясь, по суровой газетной необходимости - срочно нужен был отклик какой-нибудь знаменитости на очередное постановление партии и правительства. Николай Афанасьевич не размышлял ни секунды: «Я понял... Валяйте! Напишите - одобряю. Дело хорошее». 

Представляю, как, прочтя это, будут разочарованы любители всевозможных политических протестов, певцы инакомыслия и критики всяческой власти.

Да будет вам, господа!

Николай Афанасьевич Крючков был и остался выдающимся актером СОВЕТСКОГО кино! Он был рожден, взращен и возвеличен нашими системой, народом и искусством. И когда я ему позвонил, он со своим «валяйте» был совершенно органичен, естественен и прост. Прожив долгую и в общем-то славную жизнь, он до последних дней оставался человеком того, своего времени. Иначе и быть не могло.

Господи! Как объяснить молодым людям девяностых годов, балдеющим от Арнольда Шварценеггера или Тома Круза, что вот этот артист - приземистый, кряжистый, с отсутствием в ногах достаточной стройности, а в лице классических черт, с хриплым голосом, с походкой списанного с корабля матроса мог покорять сердца миллионов?

Вспоминает Александр Аршанский, заместитель директора АО «Киноцентр». Он был одним из людей, близких Крючкову, хорошо знавших его: 

«Я был молодым человеком, он - намного старше. Обычно звонил из Москвы: «Встречай, приезжаю!» Я считал для себя большой честью его встретить. Однажды приехал на Московский вокзал, подошел к вагону, все вышли, его нет. Растерялся, подхожу к первому вагону и вижу - стоит вся бригада во главе с машинистом, а впереди Крючков рапортует: «Привел поезд, все благополучно, бригада работала хорошо». Оказывается, он, начиная от Бологого, вел состав сам».

Если говорить о способности покорять сердца, то надо признать, что и Габен и Николсон в кино явились не с конкурсов красоты. Я уж не говорю про наших Леонова, Евстигнеева или Борисова. Тоже были красавцы еще те. Про таких говорят: без слез не взглянешь. Но вот выходили на сцену, возникали на экране. И наступало чудо.

Но Николай Афанасьевич - это что-то иное, особенное. Он играл МАССОВОГО человека. Ну кто, глядя на Эраста Гарина или Евгения Евстигнеева, мог сказать: «Вот это я» или «Я дружу с таким же типом». О героях Крючкова говорили именно так.

Впрочем, героев, каких он играл, в жизни ведь тоже наверняка не было. Но Николай Афанасьевич создавал иллюзию, что ими просто наполнена «страна мечтаний, страна героев». Каждый, мол, может стать таким, если возьмет себя в руки.

Тех, на кого народу предлагали равняться, сыграть могли, кроме Крючкова, пожалуй что Алейников, Андреев, Бернес... Но даже в этом ряду Крючков стоит особняком. Героев Алейникова еще надо было воспитывать, андреевские обладали тяжелым характером, Марк Бернес... Здесь имя и фамилия подкачали.
А вот Николай Афанасьевич - это было то, что надо!

Кому надо? Конечно, в первую очередь официальному пропагандистскому конвейеру 30-х годов, одного за другим тщательно лепившего придуманных героев и героинь, на которых обязаны были равняться все. Если вдуматься, они были очень одинаковыми - кинематографические почтальонши и ткачихи, стахановцы и виноградовцы, шахтеры и летчики... Они и не могли действовать, думать, мыслить иначе, чем думали, мыслили, действовали их «крестные отцы» из агитпропа ЦК, ибо мыслить по-другому означало инакомыслие. «Шаг влево, шаг вправо приравнивается к побегу...»

Мучало ли это сценаристов, режиссеров, актеров, воплощавших для миллионов на экране желания «лучшего друга кинематографистов». Мучало ли это Крючкова? Кто сегодня возьмется ответить на этот вопрос? Я - не берусь. Уверен лишь в одном: его герои были любимы миллионами людей, и он сам любил их, как, впрочем, и всех тех, кто окружал его в жизни.

Из воспоминаний А.Аршанского: 

«Часто он мне говорил: «Саш, может, тебе где-то сложно? Хочешь, я поеду к секретарю обкома? Ты, пожалуйста, не стесняйся». Так он относился ко многим, и не важно, был ли перед ним маршал Советского Союза или простой человек».

«Трактористы». Знаменитейший фильм тридцатых годов, снятый Иваном Пырьевым. С ним пришла к Крючкову поистине всенародная известность. А сыграл он там некоего паренька Клима Ярко, который накануне «дембеля» узрел в одной газетке портрет трактористки-ударницы Марьяны. Да так его это изображение взволновало, что сразу же после армии рванул Клим по адресу, указанному в газете. А точнее - на некий полевой стан, где начал ударным трудом доказывать девушке, на что способны бывшие танкисты, а ныне трактористы в состоянии платонической влюбленности.


Она родилась в октябре 1900 года. Природа, с потрясающей щедростью одарившая Русланову удивительным, неповторимым голосом, по всем прочим позициям ее мирской жизни оказалась не то чтобы скупой, но и не столь расточительной. А главное - красотой, женским обаянием Лидию Андреевну обделила. Хотя это утверждение для многих поклонников таланта певицы явится, мало сказать спорным - кощунственным. Ну как же, ведь ее все дружным хором называли русской красавицей, статью и нравом пригожей.
Лукавили. Эта мордвинка была совсем даже некрасива, да еще обладала дурным, привередливым характером. В кино (по типажу) ей бы вечно играть мачех и злых колдуний. Но голос! Господи праведный, что за голос Ты дал этой женщине! Перед ним любые эпитеты и сравнения жалки и ничтожны. Это какое-то чудо, которое случается раз в несколько столетий, а может, и того реже.

Говорят, в каждом, даже самом захудалом лесочке есть свои соловьи. Первым соловьем дремучей, буерачной советской рощи по праву можно считать Лидию Русланову, притом что и других певчих птиц там хватало с избытком да на любой вкус. Она и петь профессионально начала именно в том году, когда пролетариат с кипящим разумом смел все до основанья и возжелал построить новый мир. Именно тогда Русланова ездила по фронтам Гражданской войны, услаждая своим чудным исполнительством комиссаров в пыльных шлемах и красноармейцев в рваных обмотках. Уже тогда ее приметили Троцкий, Урицкий, другие вожди революции. 

Говорят, что молодой Сталин приударял за певицей.

Впрочем, если это даже и легенда, то бесспорным является тот факт, что, прочно захватив власть в свои руки, усатый вождь часто любил слушать саратовскую певунью. Ее голос в сочетании с ее простолюдинской крестьянской биографией удивительным образом укладывался в прокрустово ложе сталинских понятий и представлений о роли искусства в строительстве социализма отдельно взятой страны. Прежде всего поэтому певица до 1932 года числилась как бы по военному ведомству. Работая в театральном бюро Центрального Дома Красной Армии, она всегда была под рукой у высшего военного командования, которое, по существу, и являло собой главное руководство страны.

Вообще, довольно продолжительный довоенный период творчества Руслановой во всех отношениях можно считать счастливым и безоблачным. Не особенно перегруженная в интеллектуальном смысле, совершенно аполитичная певица вкушала все сладости и радости тогдашней райской жизни. Она и была райской птичкой в золоченой клетке. Ее любили в высших эшелонах власти и безумно обожали все те, из кого состоял простой советский народ. Редкий его трудовой день по ударному строительству социализма обходился без песен Лидии Руслановой, без тех же легендарных «Валенок» - самого модного, самого любимого шлягера, неустанно тиражируемого миллионами черных бумажных кругов репродукторов.

Когда из них же воскресным утром прозвучало страшное сообщение о войне, Русланова сразу и безо всяких колебаний уехала в действующую армию - поступок в высшей степени мужественный, благородный, разом списывающий все крупные и мелкие прегрешения, которые накопились в биографии певицы, не очень отличавшейся строгостью нрава, благородностью и взвешенностью поступков.

Придирчивый читатель волен спросить: а что имеется в виду? Да ничего такого особенного. Уж во всяком случае автор не собирается пенять Лидии Андреевне за ее многочисленные любовные похождения или удальское бражничество - эка невидаль даже в социалистическом артистическом мире. Но ведь и то правда, что свою неслыханную популярность и нешуточную власть на эстраде Русланова, мягко говоря, не всегда употребляла во благо. Иными словами, кто из артистов обострял с ней отношения, тот рисковал, как минимум, карьерой.

Рафинированный эстет А.Н. Вертинский (правда, по совершенно иному поводу, чем затронутая тема) как-то заметил:

- Лида хороша, только в малых дозах.

Она и впрямь особым чувством меры не страдала. И если в исполнительстве это ее качество хоть иногда приносило пользу, то во всем остальном - исключительно вред . Да плюс ко всему была строптивой, привередливой, сварливой, временами даже заносчивой барыней, не помнившей напрочь, что в князи попала из грязи. И только благодаря голосу.

Задолго до Руслановой такой же путь из низов в высшие сферы исполнительского искусства и общества проделал Федор Иванович Шаляпин, тоже, кстати, не отличавшийся добротой и мягкостью характера. Но даже имея голос от Бога, как же фанатично певец работал над совершенствованием самого себя! Лидия Андреевна по части приобретения интеллектуального, эстетического и этического багажа никогда себя не утруждала. Полагаю, даже не задумывалась над этим. Во всяком случае, не сокрушалась, как, например, Леонид Осипович Утесов над тем, что в молодости не добрала и знаний, и воспитания. И то был едва ли не главный ее недостаток, если вообще позволительны подобные рассуждения в подобном контексте.



В конце концов сложилась следующая версия. В 1917 году у молодого украинского революционера Никиты Хрущева и его первой жены Евфросиньи Васильевны родился сын, которого назвали Леонидом. Вскоре Евфросинья Васильевна умерла от тифа. Никита Сергеевич «комиссарил» на фронтах гражданской войны, и ребенка воспитывали дед с бабкой. Лишь через несколько лет, когда Никита Сергеевич женился повторно, он забрал Леонида к себе.

Очевидцы свидетельствуют, что отец любил первенца, но никогда особенно не баловал, держал в строгости, старался воспитать в нем настоящего мужчину. В 1937 году Леонид окончил Балашовскую школу Гражданского воздушного флота, несколько лет работал пилотом. Во время Финской войны добровольно ушел служить в Военно-воздушные силы и принял участие в боевых действиях. Так что Великую Отечественную войну Леонид Хрущев встретил достаточно опытным летчиком, хотя высоких должностей не занимал - дослужился до заместителя командира эскадрильи. По аттестации командиров, профессионально был подготовлен хорошо, в боях проявлял решительность и храбрость. Был ранен, но снова вернулся в строй.
11 марта 1943 года близ города Жиздра самолет Леонида был подбит, а сам летчик вроде бы попал в плен. Авторы некоторых публикаций в прессе утверждали: когда Сталин узнал об этом, он приказал любой ценой освободить сына Хрущева, дабы тот «не поведал врагу секретные сведения о жизни и быте в Кремле». 

Возглавить эту операцию якобы поручили тогдашнему руководителю разведывательно-диверсионной работы в тылу германской армии генерал-лейтенанту Павлу Судоплатову. Акция прошла успешно. Леонида Хрущева с группой других военнопленных освободили в ходе нападения на концлагерь и переправили в партизанский отряд. Оттуда доставили самолетом в Москву. Попутно контрразведка вроде бы собрала свидетельские показания и документы, доказывающие предательство Леонида. Трибунал Московского военного округа, утверждалось в многочисленных публикациях, приговорил его к расстрелу. Никита Сергеевич якобы валялся у Сталина в ногах, умоляя пощадить сына. Но получил категорический отказ. Приговор был приведен в исполнение.

Версия в общем-то вполне жизненная, и у меня, как и у многих, никогда не возникло бы сомнения в ней, если б недавно, занимаясь совсем другим фронтовиком, случайно не наткнулся в архиве на Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении большой группы военнослужащих орденами и медалями. Значился в этом Указе и Леонид Никитович Хрущев. Причем был он награжден орденом Отечественной войны II степени посмертно. Дата Указа - 17 сентября 1943 года, то есть он подписан через шесть месяцев после последнего боя Леонида. Все это ставило под сомнение саму суть пересказанной выше версии, и я решил ее проверить более тщательно.

В принципе у растиражированной версии есть определенная документальная основа - донесение в вышестоящий штаб командира полка, в котором служил Леонид Хрущев, гвардии майора Голубева. Суть его такова.

11 марта 1943 года гвардии старший лейтенант Л.Хрущев в паре с ведомым гвардии старшим лейтенантом В.Замориным выполняли боевое задание и были атакованы двумя «фокке-вульфами-190». По докладу Заморина, во время боя самолет Хрущева сорвался в штопор, но не был подбит фашистами, поэтому летчик имел возможность воспользоваться парашютом. А может быть, даже сумел в последний момент вывести машину из штопора и посадить на оккупированной территории. Ведомый утверждал, что в пылу боя он не увидел ни падения машины ведущего, ни взрыва, ни парашюта, что оставляло шанс на спасение летчика.

Версия пленения Леонида Хрущева косвенно подтверждается и в личном письме командующего Первой воздушной армией генерал-лейтенанта Худякова в адрес Никиты Сергеевича. В нем сообщается, что организованные командованием поиски самолета (или его обломков) и пилота с воздуха, а также на земле с помощью партизан результатов не дали, а значит, говорить о гибели Леонида преждевременно.

Если принять во внимание то, что Л.Хрущев не объявился ни в одном из партизанских отрядов, не был найден, скажем, раненым в освобожденных вскоре населенных пунктах этого района, а также то, что не обнаружили в районе вероятного падения никаких следов самолета, то на основании приведенных документов можно допустить теоретическое предположение о пленении Леонида. Можно даже пойти дальше и психологически верно нарисовать предположительную реакцию Сталина на сообщение о том, что «такой информированный о кремлевской верхушке человек» оказался в фашистских лапах. Вопрос в том, существуют ли документальные свидетельства на сей счет?

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2005 ЗАО "Виктор Шварц и К"