2005

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

Много интересного материала Вы найдете в печатной версии.

День Ильи-пророка, приходящийся на 20 июля по старому или 2 августа по новому стилю, издавна широко праздновался на Руси. Пророк Илья - один из самых почитаемых и уважаемых святых. Кстати сказать, изо всех людей, включая праведников и святых, только он и Дева Мария были взяты Богом живыми на небо. К тому же его день оказался своеобразным рубежом, приуроченным к нескольким видам народной хозяйственной деятельности.

Историки считают, что ветхозаветные легенды, повествующие о житии пророка Ильи (Илия в переводе с древнееврейского означает «бог мой Яхве»), рассказывают о реальных событиях, происходивших в Израильском царстве в IX веке до н.э. Илья-пророк жил в годы царствования царя Ахаба и царицы Изебели. Это было время острой религиозной борьбы: царица Изебель, отец которой был главным жрецом в храме Астарты, сама была страстной поклонницей этого культа и захотела установить среди израильтян поклонение Баалу и Астарте вместо Единого Бога. Не страшась преследований, священник Илья выступил против царской воли и стал изобличать перед народом новых жрецов и лжепророков. Он призывал людей в открытую выступить против культа Баала, не поклоняться его идолам, не приносить жертв в его честь, вернуться к вере в истинного Бога.

Слава о нем как о ревнителе истинной веры быстро распространилась по всему Израилю. Людям нравилось, что он вел аскетический образ жизни и одевался просто - в отличие от роскошествующих жрецов и пророков Баала и Астарты. Однажды Илья предрек жестокую, многолетнюю засуху, которая постигнет Израиль в наказание за идолопоклонство. И действительно, наступило не виданное ранее безводье, а затем - неурожай и страшный голод. Пророк сам страдал от жажды и голода, и тогда вороны стали приносить ему пищу, чтобы святой человек не умер. 

Засуха и голод не вразумили царей. Наоборот, сердца Ахаба и Изебели еще более ожесточились. Однажды, завидев Илью, Ахаб воскликнул: «Ты ли это, губитель Израиля?» Илья отвечал: «Не я губитель Израиля, но ты и дом отца твоего, так как вы пренебрегли заповедями Божиими и пошли за Баалами».

Дабы доказать царю, что Бог на его стороне, пророк предложил собрать всех жрецов Баала и Астарты на горе Кармел, где он и разоблачит их бессилие. Ему это блестяще удалось. Когда народ увидел, что Бог не желает откликаться на молитвы и жертвоприношения жрецов Баала, разгневанная толпа растерзала обманщиков. И тогда  царица Изебель решила умертвить Илью-пророка. Ему пришлось скрываться в пустыне и на священной горе Синай. В пустыне к Илье по ночам спускались ангелы и кормили его во время сна. Однако на пути к Синаю он, подобно библейскому Моисею, сорок дней и ночей оставался без пищи.

И вот на священной горе, в момент смертельной тоски, когда ему уже казалось, что пришел предел мук и лишений, пророку явилось божественное видение. Сначала пронесся вихрь, с невероятной силой разрушавший горы и расщеплявший скалы, а затем пророк почувствовал присутствие Бога и услышал Его голос. Но Бог не был ни в вихре, ни в громе, ни в огне. Голос Бога был нежным и душевным. Он сразу снял уныние и тоску. Илья получил от Господа повеление помазать на Израильское царство вместо многогрешного Ахаба - Иегу, уважаемого военачальника. Через несколько лет Иегу захватил власть и уничтожил царицу Изебель. 

Так дословно сбылось одно из пророчеств Ильи, что невинно пролитая Ахабом кровь отзовется на нем и его потомстве: псы будут терзать их самих и лакать их кровь.

История умалчивает, как закончилась жизнь подлинного Ильи. Согласно легенде, с небес спустилась огненная колесница, на которой посланцы Бога увезли пророка живым на небо. Но и на небе Илья не отрешился от земных событий. Он так часто появляется на земле, что его образно назвали «птицей небесной». 

Людям Илья является в разных видах, иногда во сне, иногда наяву: помогает, дает полезные советы. Неудивительно, что верующие часто обращаются к нему как к заступнику, и не только христиане, но и мусульмане: настолько велик был авторитет этого праведника в древнем мире.

На Руси же образ Ильи-пророка наложился на грозный, но могущественный облик языческого славянского бога Перуна-громовержца. Перун был не только повелителем громов и молний, но и поил землю благодатным дождем. Бог-громовержец оказывался в представлениях земледельцев их господином и помощником, так как от него зависело плодородие нив и садов. Это определило характер чествований дня его памяти - господина грозного, но благоволеющего к праведному труженику. 

Ко дню Ильи-пророка летние ночи уже заметно удлиняются. Это отразилось в пословице: «Петр и Павел к ночи час прибавил, Илья-пророк - два приволок». Для крепостных, работавших днем на барщине, а на себя - ночью, у долгой ночи было преимущество. Потому и говорили: «С Ильина дня работнику две угоды: ночь длинна да вода холодна».

Русские народные сказки селили Илью-пророка в «море-окияне, на острове Буяне». Здесь же вместе с пророком-громовержцем жила «красна девица Заря». Так как Илья-пророк повелевал дождями, то к нему обращались не только в засуху, чтобы он ниспослал дождь, но и о прекращении ливней, грозивших сгноить урожай. В народном фольклоре фигурировали поэтому две его ипостаси - Илья Сухой и Илья Мокрый; были молитвы и заговоры, рассчитанные на каждого.

Илья-пророк считался строгим, но справедливым. Если чье-то поле выбил град - значит, хозяин согрешил, и Илья-пророк покарал грешника. А поля праведников он спасал от всякой нечисти: огненными стрелами поражал всякую тлю и вредителей, громами отгонял злых духов и демонов. В народных поверьях Илья-пророк оказывался чуть ли не универсальным помощником: к нему обращались, чтобы спасти скот от эпидемий сибирской язвы, чтобы охота была удачной, а самому на охоте не получить раны, чтобы предохраниться «от вражьих чар» и даже чтобы иметь счастье в любви. 

С именем Ильи-пророка связано множество народных заговоров. Вот один из примеров: «Встану я, раб Божий, пойду под восточную сторону, к морю-окияну. На том окияне-море стоит Божий остров, на  том острове лежит бел-горюч камень-алатырь, а на камени святый пророк Илья с небесными ангелами. Молюся тебе, святый пророче, пошли тридцать ангелов в златокованом платье, с луки и стрелы, да отбивают и отстреливают от раба уроки и призоры, и притки, щипоты и ломоты, и ветроносное язво...»

В день Ильи-пророка на Руси всегда ждут хорошей грозы. Водами Ильинского дождя умываются в качестве оберега от всяких болезней и для противодействия злым чарам. Громы и молнии в этот праздник служат хорошим предзнаменованием. Напротив, если стоит жаркая, солнечная погода, без дождя или грозы, - это плохая примета, предвестник пожаров.

На Ильин день не полагается работать в поле: скошенное в этот день сено или собранный хлеб не пойдут впрок - их сожжет святой громовержец, разгневанный за непочтительность. А закоренелых ослушников, никогда не почитающих его праздника, Илья может насмерть убить громом.

В Ильин день во многих местностях совершались молебны над чашками с зерном - для плодородия. Существовал также старинный обычай пригонять скот к церкви, где священник кропил его святой водой - для защиты от сибирской язвы и других напастей. Иногда закалывались жертвенные животные. Хотя такие обычаи почти исчезли, но еще в XIX веке этнографы описали жертвоприношения в Вологодской губернии: после обедни здесь всем миром покупали одно животное, закалывали, варили мясо в общем котле, а затем продавали всем присутствующим по куску. Вырученные за мясо деньги шли в доход церкви.

На поле Илье-пророку тоже приносили своеобразную жертву. Перед началом жатвы несколько колосьев прямо на корню связывали в виде снопа, приговаривая: «Илье-пророку - на бородку». Этот сноп, посвященный покровителю урожая, оставался в поле. Его называли «кустом хлеба», «закрутом» и относились к нему с благоговением: прикасаться к «кусту хлеба» строжайше запрещалось. Старики пугали неблагочестивую молодежь: «Кто дотронется до закрута - того скрючит!»

Ильин день был своеобразным рубежом в полевых работах: до этого дня косили сено, после - начинали жать жито. Говорили: «Илья лето кончает, жито зажинает». У справных хозяев сено должно было быть уже высушено и сметано в стога, потому что «до Ильина дня сено сметать - пуд меду в него накласть, после Ильина - пуд навозу». Пословица объяснялась многолетними наблюдениями за погодой: после Ильина дня кончалась жара и начинались частые дожди, когда сушить сено уже поздно. 

Хотя на Ильин день не работали в поле, но готовились к празднику именно тяжелой крестьянской работой: «К Ильину дню хоть кнутом прихлыстни, да заборони!» - чтобы на следующий год быть с урожаем, угодья, оставляемые под озимые, следовало уже заборонить. Так подсказывал крестьянам опыт, выработанный многими веками земледелия. После праздника продолжались горячие трудовые будни: нужно было возить снопы, молотить, сеять озимые. Зато труженикам пророк и сам Бог воздавали по заслугам: «Знать осень на Ильин день по снопам», «Ильинская соломка - деревенская перинка», «То и веселье ильинским ребятам, что новый хлеб», «Знать бабу по наряду, что на Ильин день с пирогом» и т.д.

Словом, всюду, где мы встречаемся с Ильей-пророком, он полон праведного гнева на нечестивцев и заботится о людях трудолюбивых и добрых - таким его представляли наши давние предки, таким он и запечатлен в народных сказаниях и легендах.

Виктор ЕРМАКОВ



Армстронг - едва ли не самая знаковая фигура в истории джаза. Он - его легенда, его символ, его голос. Его посол. Даже судьба определила Сэчмо (под этим прозвищем Армстронга знают миллионы любителей джаза во всем мире) родиться в Нью-Орлеане - колыбели той самой музыки, которой он был верен до последних искр своей жизни.

Уже сам факт его рождения окутан легендой. Армстронг всегда настаивал на том, что он дитя американского века и родился в День независимости, 4 июля 1900 года. Эта дата фигурирует в солидных джазовых энциклопедиях, работах исследователей джаза. Другие, не менее авторитетные источники, утверждают, что Сэчмо появился на свет 4 августа 1901 года, о чем свидетельствует запись о крещении в церкви Святого Иисуса. Но и эти данные не последние: что поделать - ни метрики, ни других документов, свидетельствующих, когда же Сэчмо вошел в этот мир, не сохранилось.

Однако его собственная версия и положена в основу юбилейных торжеств, связанных с именем великого американца.

Впрочем, так ли важна дата? Мы прожили с музыкой Армстронга целый век! Он убедил нас, что его родному Нью-Орлеану мир обязан приходу в музыкальную культуру одного из самых завораживающих явлений, уместившихся в коротком заковыристом словечке - джаз.

Город на самом юге США заменил темнокожему пацану рано бросившего семью отца и ласки горячо любимой, но столь часто оставлявшей его в детстве матери. Как губка, Луи впитывал ужасающую нищету своего города, его горести и радости, музыку дансингов и похоронных процессий, праздничных шествий и увеселительных заведений квартала Сторивилл. Эта музыка, в исполнении негритянских ансамблей, гремела с палуб прогулочных пароходов, курсирующих по великой Миссисипи. Пестрый, многокрасочный, политый слезами и расцвеченный смехом мир... Его озвучили тысячи безвестных музыкантов, из недр которых и взошла звезда Сэчмо - корнетиста-самоучки, который научился читать ноты, играя на пароходе «Сидней».

На удивительную одаренность Луи обратили внимание городские музыканты. И прежде всего великий трубач Джо Оливер. Перед своим отъездом в Чикаго в 1917 году именно он потребовал взять на свое место Армстронга, причем в самый именитый оркестр того времени - к тромбонисту Киду Ори.

Оливер вспомнит о своем протеже в июле 1922 года, когда в его оркестре появится место трубача, и вызовет его телеграммой в Чикаго. «Я вытянул счастливый жребий. Я очутился на севере среди великих», - много лет спустя скажет Армстронг. Его игра вместе с Оливером станет музыкальной сенсацией Чикаго. Публика приходила в неописуемый восторг, слушая безупречные россыпи импровизаций двух корнетистов. «Король» Оливер примерял свою корону на молодом гении. Слава ученика в итоге затмила славу учителя.

В 1924  году  следует новое приглашение. На этот раз в Нью-Йорк, в Гарлемский негритянский оркестр еще одного гиганта джаза Флетчера Хендерсона. Несколько месяцев обвального успеха. Изобретательные, насыщенные свингом пассажи Армстронга, его феерические соло уже увековечиваются в бороздках грампластинок. В Нью-Йорке он делает незабываемые записи с «императрицей блюза» Бэсси Смит (и по сей день их совместная версия St.Louis blues У.Хенди - из разряда шедевров), с двумя другими выдающимися певицами блюзов - Ма Рейни и Кларой Смит.

Середина и конец 20-х годов - космический взлет карьеры Сэчмо. Уже под собственным именем джазовый гений записывает в Чикаго серию пластинок, которые навсегда вошли в историю. В свою «горячую пятерку» (Louis Armstrong Hot Five) он приглашает супермузыкантов - тромбониста Кида Ори, кларнетиста Джонни Доддса, банджиста Джона Сент-Сира и пианистку Лил Хардин, ставшую до этого женой Луи. Впрочем, о его женах стоит сказать особо.

У Луи их было четыре, и все они оказались связаны с миром шоу-бизнеса. Правда, в меньшей степени это относится к первой подруге Армстронга. В 1918 году он женился на проститутке Дейзи Паркер, с которой познакомился в «Брик-Хаузе» - танцевальном зале на окраине Нового Орлеана. По воскресеньям Луи дул там в свою трубу, а Дейзи обслуживала клиентов. По городским понятиям этот альянс казался вполне нормальным: мир притонов и кабачков соседствовал с миром музыки, органично дополняя друг друга. Луи называл свою избранницу «моей креолкой». Но миловидная хрупкая дама двадцати одного года от роду была на редкость невежественна, сварлива и ревнива. Сцены любви переходили в скандалы, которые нередко заканчивались потасовками. Развелся Армстронг лишь в 1923 году, чтобы жениться на своей следующей избраннице Лилиан Хардин...



В прошлом веке парижские египтологи перевели на французский иероглифы одного из папирусов VI века до н.э. В полученном тексте их поразила фраза: «Я получил приказ от царя примерить эту маленькую туфельку всем девушкам города. Позвольте вашу ножку, госпожа!» Ну точь-в-точь как в знаменитой сказке! 
Заинтригованные совпадением, обратились к фольклористам, и те объяснили, что первоисточник надо искать у древних греков, а точнее - в материалах, касающихся судьбы известного античного баснописца Эзопа.
Что было уже известно о нем? То, что родился он в городе Амфиуме, числился среди рабов философа Ксантоса, а затем - самосского купца Йадмона. Басни Эзоп сочинял с молодых лет, и обрели они такую популярность, что для декламации их Эзопа приглашали к себе правители Вавилона, лидийский царь-богач Крез, египетские фараоны и жрецы. Правда, закончилось все это печально: на родине, в городе Дельфы, за стихи, полные намеков на глупость и корысть правителей, его приговорили к смертной казни - сбросили со скалы в пропасть...

Но вот в начале XVIII века на европейские языки был переведен манускрипт византийского монаха Плануда с описанием истории юного раба и фракийской невольницы Родопы. Началась она с того, что хозяин баснописца выкупил на базаре у пиратов рабыню пятнадцати лет: фракийка была чертовски хорошо сложена! Эзопу было поручено приодеть девушку, следить за ней, давать уроки греческой грамоты и бытовой морали. 

Но уже через два дня заботливый учитель по уши влюбился в подопечную и, вероятно, небезответно, поскольку очень скоро какой-то соглядатай застиг парочку за занятием, которому они отдавались столь неистово, что подсматривающий позавидовал и донес купцу. Эзопа схватили. Хозяин, и сам, кажется, имевший виды на юную фракийку, в порыве гнева приказал: виновному да жениться немедленно на рабыне! 
Но на следующий день передумал и продал красавицу Родопу египетским купцам. И хотя Эзоп ползал на коленях, умоляя сохранить первоначальное решение, мольбы его звучали отнюдь не убедительно, из-за чего, как гласят древнегреческие легенды, Родопа прокляла Эзопа и поклялась отомстить. Зато купец чуть позже освободил раба из неволи.

Теперь вернемся к иероглифам, переведенным французскими египтологами. Это было народное сказание, относящееся к эпохе фараона Амазиса, правившего долиной Нила в VI веке до н.э. В легендах и мифах он представлен красивым и великодушным, мудрым и справедливым царем своего народа, хорошим дипломатом. Ему приписывают баснословные богатства и щедрость, граничащую с расточительством. 

Достаточно сказать, что он был тонким ценителем роскошной одежды, на шитье которой было поставлено 10 тысяч человек. Царь каждый год переселялся в новый летний дворец и каждый день менял скаковых лошадей. Его повсюду сопровождал нубийский лев со светлыми глазами. В гареме у фараона содержалось 2000 наложниц, которыми он в основном пренебрегал, убежденный, что владеть следует женщиной, которую безмерно любишь.

Раз в неделю Амазис выезжал со свитой на окраину своей столицы и в тени рощи творил правосудие. Так было и в тот день: сидя на переносном троне под деревом, царь вдруг увидел - над ним пролетел орел. Кто-то из охранников вскрикнул, хлопнул в ладоши, и птица выпустила из когтей какой-то предмет, упавший в траву. Правитель послал слугу: принеси! Тот метнулся и протянул татбеб - маленькую туфельку из плетеной кожи, украшенной золотым тиснением...



Я трусил. Я просто физически ощущал недоступную мудрость этой женщины, проступающую сквозь некоторый актерский наигрыш, величественность ее мировоззрения. И при этом почти неразличимую насмешливость. Да, я боялся: уйти от нее полным простофилей... даже не заметив этого. Больше всего меня заведомо огорчало, что я это замечу только «опосля». Что еще обиднее.

Впрочем, все это мои досужие выдумки. Если человек Фаине Георгиевне нравился, то она с ним была сама искренняя предупредительность. А если не нравился, то в лучшем для него случае она с ним не общалась.
Я не знаю, как к Фаине Георгиевне относились враги. Не довелось с ними общаться. Видимо, плевались и ругались. А друзья ее как минимум обожали. Точнее, боготворили. Осмеливались ли они отпускать шутки в адрес этой чертовски самостоятельной женщины? Осмеливались, но заочно. Как-то нежно обожаемый Фаиной Георгиевной Ростислав Янович Плятт, довольно озорно поблескивая глазами, «сокрушенно» мне сказал: «Фаина начала кокетничать: она всем говорит, что ей восемьдесят четыре года. Но я-то точно знаю, что ей - восемьдесят три». И мы оба расхохотались. Ах, как славно и добро мы смеялись! А Анна Андреевна Ахматова ей сказала: «Вам 11 лет и никогда не будет 12, не надейтесь». Да, это удивительное сочетание: непосредственность ребенка и мудрость пожилой женщины.

Все-таки я плохо представляю себе людей, которые не обожали Фаину Георгиевну. Она была еще совсем девчонкой, а в ней уже распознали и человеческую личность, и талант выдающиеся мастера - Алиса Коонен, Екатерина Гельцер, Павла Вульф. Впрочем, потом ее любили даже и просто прохожие на улице: «Ой, это вы?» - «Да, это я!» - быстро отвечала Раневская и поспешно удалялась. При этом она неизменно отвечала на сотни писем, которые приходили в ее адрес. И это объяснялось не только интеллигентным воспитанием.
Впрочем, такая вот ее запись: «Письма зрителей, чужих людей, ласковые, добрые их письма еще больше внушают чувство смертельного моего одиночества». Да, она была весьма одинока. Ведь с годами ее друзья покинули сей мир. Единственная ее радость - искусство - словно забыло о ней. Спасала ее не только огромная внутренняя сила, но и пусть горькое, но чувство юмора. Когда ко всем бедам прибавились еще и камни в желчном пузыре, она подписывалась в письмах - «Твоя дама с каменьями».

Юмор был ее опорой и в жизни, и в творчестве. На серьезный вопрос о самочувствии смиренно отвечала: «Я симулирую здоровье».

Такое как бы насмешливое отношение к себе в ней сочеталось с благоговением перед партнерами, корифеями искусства. Фаина Георгиевна была очень верным другом. После смерти Осипа Наумовича Абдулова она только один-единственный раз согласилась сыграть с другим партнером рассказ Чехова «Драма» - для записи на телевидении. В этом была не только верность другу, но и благоговение перед его неповторимостью в искусстве. В молодости она подошла к великой Садовской, сидевшей на скамейке, и спросила: «Можно мне возле вас постоять?» Кто хоть немного знает Фаину Георгиевну, понимает, что это было никак не заискивание и даже не восхищение, а именно благоговение.

Благоговение было соразмерным ей чувством. В ее квартире было много памятных фотографий выдающихся людей. Но над всем царил портрет Александра Сергеевича Пушкина. Однажды она увидела Пушкина во сне и тут же по телефону сообщила об этом Ахматовой. «Немедленно еду!» - без паузы ответила Ахматова. Для этих двух великих женщин Пушкин был божеством.

Но, чтобы не уходить далеко от истины, надо сказать, что Фаина Георгиевна умела не только благоговеть. Как она умела припечатать словом! Но, знаете, это, как правило, соответствовало действительности. Хотя сами формулировки могли бы быть и понежней. Как-то зашла речь об одной очень известной актрисе. Фаина Георгиевна восхищалась ее прелестной внешностью, ее милым характером, ее безупречной репутацией. И имела на то основания. Однако потом тихонечко прибавила: «Но когда она начинает петь, создается впечатление, что она писает в пустой таз». Поскольку я знаю, о ком идет речь, то могу подписаться под каждым словом. Хотя, конечно же, сами формулировки текстологически могли бы быть и помягче... Но не точнее.



Я застал время, когда «негритянский» труд - «заавторство», - становился массовым явлением. Вот типичный пример. В 1949 году молодой поэт и драматург, работавший в Радиокомитете, был неожиданно уволен со службы и оказался, в полном смысле слова, на улице, поскольку причиной увольнения был не прогул и не пьянка, а кое-что похуже: родной дядя, пропечатанный на страницах «Правды» в качестве агента американского империализма. Дядя проживал в Америке и мог не прочесть газеты «Правда», а вот племяннику пришлось похуже. Собственные анкетные данные также не прибавляли шансов устроиться на другую работу.

Что оставалось делать, чем прокормиться? Незадачливый племянник американского дядюшки был к тому времени автором нескольких песен, которые знал каждый; знаменитые композиторы сочиняли музыку на его тексты. Теперь и это занятие становилось недоступным. Вот в таких случаях и появляются искусители: «Что тебе стоит - напиши! Твой текст, мое имя, деньги пополам! Что, тебе деньги не нужны?»

За несколько лет наш друг написал таким образом немало песен, ставших популярными, и даже либретто оперетт. Он, по его словам, создал двух или трех лауреатов Сталинской премии.

«Негритянского» хлеба отведали многие из моего поколения. И аз грешный - в том числе, что уж тут скрывать. Шли в «негры» те, кому не светило печататься по причинам политическим; шли нищие студенты в надежде на скорый заработок; шли безвольные; шли пьющие - кто всегда нуждался в деньгах и не мог ждать. Пьющие были, впрочем, и «с той стороны». Подверженный этой слабости замечательный наш поэт печатал под своим именем стихотворные переводы с подстрочников, выполненные молодой поэтессой, безработной выпускницей Литературного института; ей самой подстрочники было б не получить. Гонорар честно пополам: ему - за имя, ей - за стихи.

Меж тем тайны такого рода иногда раскрываются, имена всплывают. Вот, скажем, кто писал за Сурова?
Суров Анатолий Алексеевич - ныне забытый, а некогда знаменитый драматург конца сталинской эпохи, чьи пьесы шли в лучших театрах страны. Я помню премьеру спектакля «Рассвет над Москвой» в Театре Моссовета: утонченный аристократ Юрий Александрович Завадский выводит на сцену автора, и они раскланиваются, обнявшись, - высокий, стройный, благоухающий Завадский и маленький полупьяный Суров.
Полупьян был он всегда. Ездил на длинном лимузине с шофером; жил в престижном доме на Маяковской, был богат и неуязвим - были у него две или три Сталинские премии, тогда это что-то значило.
Кончил он плохо: в 1956-м учинил пьяный скандал на избирательном участке, обматерив кандидата в депутаты, актрису МХАТа, и порвав бюллетень. Это не сошло с рук - исключили отовсюду и больше уже не дали подняться. Надоел!

А писал за Сурова критик Яков Варшавский. Щекотливость ситуации заключалась в том, что Суров был одним из непримиримых разоблачителей так называемых безродных космополитов, а критик Варшавский был ее жертвой, входил в основной список космополитов. Таким образом, Суров как бы лишил Варшавского средств к существованию, и он же их Варшавскому предоставил, произнеся, по-видимому, все ту же сакраментальную фразу: «Тебе что, деньги не нужны?»

Уж не знаю, как они там трудились вместе, гонитель и гонимый: принадлежала ли Сурову по крайней мере тема или фабула или, может быть, он даже водил пером, поскольку был, говорят, неплохим журналистом. Как бы то ни было, уже годы спустя известный киновед Яков Варшавский предъявил бывшему драматургу Сурову судебный иск о признании за ним, Варшавским, авторских прав на пьесы «Зеленая улица» и «Рассвет над Москвой». В доказательство были представлены черновики и... партбилет с членскими взносами от сумм, полученных в свое время от Сурова...



Чарли Спенсер Чаплин родился в Англии, вырос в ужасающей бедности. Его мать, бывшая старлетка дешевого варьете, рано лишилась голоса, бросила театр и зарабатывала жалкие гроши шитьем. Муж ее, тоже артист, покинул ее, когда Чарли исполнился год. Положение их стало совсем отчаянным, и мать ушла в работный дом, а детей сдала в приют. Потом заболевшую мать отправили в психиатрическую больницу. Подросший Чарли какое-то время ходил в школу, но бросил ее и продавал газеты, клеил игрушки, работал в типографии, в стеклодувной мастерской, в приемной врача...

Однажды он отправился в театральное агентство и поинтересовался, нет ли у них в каком-нибудь спектакле роли для мальчика. Его зарегистрировали и сказали, чтобы ждал вызова. Когда Чарли было 12 лет, он получил первую роль в театре. Начались скитания по Англии в составе второсортных театральных трупп, но это и была та актерская школа, которая сделала его великим комиком Чарли Чаплином.

Именно тогда, будучи уличным артистом, Чарли впервые женился. В автобиографии артист даже не упомянул о том браке, будто его и не было. Ну еще бы! Ведь ему было тогда шестнадцать, а его жене и того меньше! Они «разбежались» довольно быстро, но сына Сиднея, родившегося от этого брака, Чаплин оставил у себя и даже возил его с собой на гастроли в США. Там он часто влюблялся в хорошеньких актрис, но о серьезных намерениях не было и речи. Обжегшись на первом браке, Чарли предпочитал теперь исключительно девушек из кварталов «красных фонарей», куда актеры отправлялись кутить большими шумными компаниями.

Во время следующих гастролей в США Чарли начал откладывать доллары на счет в банке. Он мечтал заняться свиноводством... Но гастроли еще не подошли к концу, когда фирма «Кистоун» пригласила Чарли сниматься в кинокомедиях за 150 долларов в неделю. По тем временам для начинающего артиста это была превосходная оплата. Работа слишком увлекла его, чтобы думать о новой семье, но это отнюдь не означало, что влюбчивый артист всегда спал один.

«Мне тогда, в 1914 году, едва исполнилось двадцать пять лет, я был в расцвете молодости, влюблен в свою работу, и не только потому, что она принесла мне успех. В ней было особое очарование: возможность встречаться со всеми знаменитыми кинозвездами... И тут изумительно красивая девушка, Пегги Пиерс, с изящно очерченным личиком, прекрасной белой шейкой и очаровательной фигурой, заставила затрепетать мое сердце. Чувство было взаимным, и душа моя пела. Каждая наша встреча была полна признаниями в любви, и каждая наша встреча была полна борьбы. Да, Пегги любила меня, но добиться я ничего не мог. Она была тверда, и в конце концов я отчаялся и отступил. Жениться я тогда еще намерения не имел. Я слишком ценил свободу, сулившую мне необыкновенные приключения».

Конечно, работа тогда полностью захватила молодого режиссера, артиста и сценариста в одном лице. В студии «Эссеней» в 1915 году он снял 12 фильмов - по одному в месяц, среди них «Чемпион», «Бродяга», «Женщина», «Вечер в мюзик-холле». Когда срок контракта истек, Чарли запросил при подписании нового контракта выложить сразу 150 000 наличными. Фирма «Эссеней» на это не пошла. И тогда Чаплин принял предложение кинокомпании «Мючуэл» - контракт на 670 000 долларов в год.

Несколько позже он решил построить для съемок собственную студию. В это время Чаплин серьезно дружил с Эдной Первиэнс, которую пригласил сниматься в своих фильмах, когда работал еще в фирме «Эссеней». В глубине души Чаплин надеялся, что женится на ней, но не хотел торопить события. Эдна же, очевидно, была слишком скромной и застенчивой, чтобы проявить инициативу самой.

«В 1916 году мы с ней были неразлучны, - вспоминает Чарли, - вместе ходили на вечера Красного Креста, на все балы и приемы. Случалось, что Эдна ревновала меня. Выражала она свою ревность довольно тонким и коварным способом. Стоило кому-нибудь выказать мне слишком явное внимание, Эдна сразу исчезала, и мне тотчас же сообщали, что ей стало дурно и она просит меня подойти к ней. Разумеется, я бежал со всех ног и просиживал возле нее остаток вечера».

Возможно, нерешительность Чарли подтолкнула Эдну к другому мужчине. Она влюбилась в красивого молодого актера - Томаса Мейгана. Чаплин был уязвлен и расстался с Эдной, хотя это никак не отразилось на совместной работе.


Не помню точно, от кого я именно выслушивал истории, которые так и хранятся в памяти, где смешано недостоверное с сомнительным, но сильно поразившее когда-то.

За Байкалом это было, в глухом северном селе. Учитель географии выводил детей на экскурсию по родному краю, и на обвалившемся крутом склоне возле реки нашли они яйцо птеродактиля. Огромное и по виду не тухлое - вечная мерзлота, а что птеродактиля или какого-то другого древнего ящера, так учитель это сразу понял. Позвонил в район - и привалила вдруг оттуда целая комиссия начальства. Перед этим позвонили районные начальники в Москву, прямо в Академию наук, и там их так по телефону восхваляли, что запахло в воздухе хвалебным очерком о культурной жизни отдаленного села. Вот и приехали они взглянуть, покуда не нагрянули газетчики и не уехало яйцо в столицу. Посмотрели, там же в доме у учителя напились, а тот, под собой не чуя ног от привалившей жизненной удачи, суетился и по мере сил угождал. Сам он холостой был, нищий, в доме пусто, самогон родители учеников доставили, выпивка еще была, а всю еду смели за час. И вне себя от счастья и в затмении ума учитель кинулся на кухню и из того огромного яйца гостям яичницу поджарил со свиными шкварками. Когда в себя пришел, уже доедали. Скорлупу они послали все же в Академию наук, но оттуда даже не ответили...

От маленьких таких историй вся душа моя играет и поет, я слушать их могу с утра до вечера, от них теплеет жизнь и мир становится светлее - будь у меня средства, я бы пьянки-сходняки для рассказчиков коротких баек устраивал, как некогда акынов собирали у ковра восточные властители-гурманы. Мне кажется, что эти мелочи и есть та ткань, из которой соткана наша подлинная жизнь.

Приятель мой, входя в редакцию, с порога вопросил сотрудницу однажды:

- Аля, ты могла бы ради процветания своей страны и благоденствия любимого народа пропустить через свою постель дивизию солдат?

Красотка Аля, продолжая полировать свои розовые ноготки, меланхолически откликнулась:

- А дивизия - это сколько человек?

Вовек я не забуду историю одной очень пожилой поэтессы, замечательно доброго человека, автора великолепных песен. Она была певицей в молодости, и послевоенные годы застали ее в одном крупном областном театре большого южного города. К тому же муж ее тогдашний был в этом театре главным режиссером, так что в доме их собирались все творческие и прочие заметные люди города. И в один прекрасный день певицу вызвали к наиглавнейшему чекисту области. Он предложил ей сесть, спросил о творческих успехах и без перехода предложил раз в месяц сообщать о разговорах в их доме. Время было не такое, чтобы можно было просто отказаться, это понимали они оба. Она ссылалась на свою плохую память - он напомнил ей, что многочисленные арии она ведь исполняет наизусть, не так ли? Она пыталась что-то лепетать про свою умственную слабость - он ей сухо возразил, что их интересует не истолкование бесед, а голое их содержание. Деваться было некуда, и неоткуда обрести спасение. Она взглянула на чекиста, умоляюще шепнула: «Извините, я сейчас», - и побежала к двери кабинета. Но, не добежав даже до края огромного ковра, остановилась, виновато глядя на него. По ворсистому роскошному ковру вокруг ее прелестных ног расползалось мокрое пятно.

- Идите, - брезгливо сказал большой чекист, - мне с вами все понятно.

А все застольные рассказы Зиновия Ефимовича Гердта я немедленно записывал на салфетке, чтобы, не дай Господи, не забыть эти благоуханные байки. Про его тещу, в частности, с которой был он очень дружен и которая была, по всей видимости, очень чистым и наивным человеком. Как-то раз из Америки привез Зиновий Ефимович снимок с забавного объявления, висевшего в каком-то городке в аптеке: «Чтобы приобрести цианистый калий, недостаточно показать фотографию тещи, нужен еще рецепт». На первой же дружеской пьянке в честь возвращения показал он этот снимок всем гостям, и все засмеялись, а теща негромко спросила:

- Зямочка, неужели она была таким плохим человеком, что он решил отравиться?



Оговоримся сразу: Мария Львовна к запретной профессии непосредственного отношения не имела. Более того, считала торговлю телом занятием унизительным, чем и возмущалась откровенно. Может, поэтому руководство города решило вверить ее попечению профилакторий на Большой Подьяческой, куда собирали после облав проституток, больных сифилисом и гонореей. Короче, Марию Львовну назначили здесь заведующей и повелели: «Перевоспитывайте!»

Надо заметить, что милицейские сводки того времени изобиловали такого вот рода рапортами:
«При обходе своего района у решетки Екатерининского сквера я увидел нагнувшуюся гражданку с поднятой юбкой, и рядом с ней стоял гражданин, который произвел половое сношение с ней. Оба были задержаны».

«Настоящим доношу, что во время дежурства обнаружил половое сношение с продажной женщиной прямо на улице, а также на скамейке в парке, и еще на куче песка около Греческой церкви...»

Газеты и журналы публиковали откровенные письма, авторы которых признавались: «У нас распространены вечорки, где идет проба девушек. Это, конечно, безобразие, но что же делать, раз публичных домов нет». «Половой вопрос просто разрешить в коммунах молодежи. Мы живем с нашими девушками гораздо лучше...»

Супруга Кирова Мария Львовна была человеком не шибко грамотным (окончила два класса немецкой школы), но верным солдатом партии, и с энтузиазмом взялась за дело, - «пламенным большевистским словом и примерами из жизни хороших людей» она вознамерилась пробудить у «погрязших в разврате» девушек классовое самосознание и, следовательно, отвращение к проституции. Именно так свидетельствуют о ее действиях сотрудники профилактория. Иные из них подсовывали начальнице «книги по теме», - ведь с позорным явлением в России боролись и задолго до советской власти, определенный опыт был и накоплен, и систематизирован. Жаль, что из-за нелюбви к чтению Мария Львовна не заглянула в литературу. Она бы узнала немало любопытного.

Ну, например, то, что публичных девок на Руси секли кнутом на площадях и при Иване Грозном, и при царе Алексее Михайловиче, однако блуд, тем не менее, процветал. Что первые бордели в Санкт-Петербурге создали голландки и немки, и «работали» там в основном иностранки: немки же и голландки, француженки и японки... Русские, еврейки, польки хлынули туда позже. В фешенебельных домах свиданий каждодневно практиковали «маскарады» - дамы выходили к клиентам костюмированными: кто - «грузинской княжной», кто - «пылкой испанкой», кто «русской красавицей»... В одном из подобных притонов «персонал» наряжали в парики и кринолины, в другом обязательно надевали подвенечные платья и фату. Уже в начале нынешнего века, по воспоминаниям дочери Григория Распутина, петербургские дома терпимости «были укомплектованы» девушками из Африки, Азии, Южной Америки, которые с большим успехом возбуждали посетителей пантомимами. Скажем, изображали «классную комнату, где миловидная учительница раздевалась догола и предавалась любви с ученицей». В части «приютов отдохновения» демонстрировали сцены скотоложества и гомосексуализма. А в 1924 году милиция нагрянула на квартиру жены известного ленинградского артиста. Оказалось, мадам, сама не брезговавшая проституцией, содержала здесь, на Невском проспекте, салон для мужчин и женщин, подверженных садистским и мазохистским  наклонностям. Естественно, с соответствующим инструментарием. 

И до и после октябрьского переворота знающие (и, конечно, денежные!) люди посещали задние комнаты модных, богатых магазинов, - там постоянных покупателей и поставщиков «угощали» (разумеется, за отдельную плату) вниманием молоденьких девушек, которым было наказано: ни в чем не отказывать дорогим гостям!

И девочки старались, надеясь, что со временем и сами станут владелицами собственного «заведения». Увы, судьбы всех их, как правило, были схожи. В очень интересном исследовании Н. Лебиной и М. Шкаровского «Проституция в Петербурге» дан такой образец:

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2005 ЗАО "Виктор Шварц и К"