2006

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

"Рождественская шутка"
РХ.Р.Ф.Китинг

- Вы верите в привидения? - обратился Боб Бриджес к гостям, сидевшим в полумраке огромного холла замка Хэлстон-Мэнор. В широком камине на густом слое горячего пепла, разбрасывая яркие искры, потрескивало «святочное полено».
- О, да! - с энтузиазмом воскликнула Мэрилин, молодая жена Адама Лайонса - американка, дочь миллионера, с ног до головы увешанная бриллиантами. - Конечно же, да!
- Неудивительно, - усмехнулся Боб. - Вы здесь - новичок и вправе ждать от старушки Англии всего, что она способна подарить на Рождество. Именно об этом и просил меня Адам, когда ему пришлось внезапно отправиться в Штаты.
- Хм... зачем же он вытащил вас из дома под Рождество и заставил разыгрывать тут роль хозяина... - Мэрилин пожала плечами.
- Уверяю вас, мне даже приятно, - рассмеялся Боб. - Так или иначе сегодня нас ждут огромный вкуснейший гусь, изумительный сливовый пудинг, потрясающие пирожки с грибами и, главное, несколько бутылок несравненного бургундского из погребов Адама.
Он повернулся к друзьям отсутствующего хозяина, приглашенным главным образом на смотрины молодой американки. Леди Шейла Митчелл, «театральная легенда» на покое. Питер Уотсон, школьный приятель Адама, а ныне крупный бизнесмен, с женой Брендой. Джеральд Мартиндэйл, заметная фигура в арт-бизнесе. И молодой лорд Хэйрсуолд, удачливый завсегдатай казино.
- Но сейчас, - продолжал Боб, - пришла пора перевести часы назад. Ведь сегодня - канун Рождества, и нам следует соблюдать все старинные традиции, связанные с этой волшебной ночью. Например, рассказывать у камина истории о привидениях. Итак, на вопрос «Верите ли вы в привидения» Мэрилин ответила «Да». - Боб повернулся к старой актрисе. - Леди Шейла, а вы верите в привидения?
- Над многими театрами и впрямь тяготеет проклятие, и я переиграла во многих из них, но - нет, - звучным голосом откликнулась та. - А кстати, где сейчас Адам? Улетучился, как привидение?
- Улетел в Нью-Йорк на встречу с каким-то клиентом.
- Ах, бедняжка! - всплеснула руками старая актриса.
- Вовсе нет! - вмешалась Мэрилин. - Адам никогда не был в Штатах и сам ухватился за возможность побыть в Нью-Йорке хотя бы пару деньков. И когда вы, Боб, согласились...
- Ну а как же иначе?.. А вы, Бренда, верите в привидения?
Бренда Уотсон, довольно блеклая рядом с красавцем супругом, слегка пожала плечами. 
- Нет, вряд ли.
Боб повернулся к сидевшему рядом с ней лорду Хэйрсуолду. 
- Ну а как насчет вас, сэр? 
- Я верю в удачу. И, похоже, постоянно сталкиваюсь с ней за карточным столом.
- Питер?
- Нет, нисколько.
- И, наконец, Джеральд?
Мартиндэйл резко мотнул головой. 
- Нет. В мире искусства человек должен нутром чуять, что понравится публике, а что - нет. Это законам логики неподвластно. Но привидения? Ха-ха!
- Что ж... - протянул Боб, - я вижу, сегодня у нас собрались одни скептики. И все-таки, следуя традиции, я поведаю вам историю о привидении... или почти о привидении. Как-то давным-давно мне ее рассказал Адам. Все произошло здесь, в этом самом доме, где - как вам, должно быть, известно - нескольким поколениям предков Адама довелось пережить и хорошие, и плохие времена.
- Моему мужу уж точно пришлось хлебнуть горя, - сказала Мэрилин. - Вы же знаете, что недавно разорилась его компьютерная фирма и он обанкротился. Адаму не на что было содержать этот замок, нечем даже платить по текущим счетам... К счастью, он познакомился со мной, и с помощью моего отца ему удалось устроиться в небольшую компанию по продаже компьютерного оборудования. И вот неожиданно у него вроде даже появился крупный клиент в Америке...



"Летающие звезды"
Г.К.Честертон

«Мое самое красивое преступление, - любил рассказывать Фламбо в годы своей добродетельной старости, - было также по странному стечению обстоятельств и моим последним преступлением. Я совершил его на Рождество. Это было настоящее рождественское преступление - веселое, уютное английское преступление среднего достатка. Я совершил его в одном хорошем старинном доме близ Путни...»
Это произошло на второй день Рождества. Началом всех событий можно считать тот момент, когда двери дома отворились и хорошенькая молоденькая девушка по имени Руби, укутанная в коричневый мех, вышла в сад. Здесь она вскрикнула от изумления - ибо, подняв глаза, увидела, что на высоком заборе, словно наездник на коне, в фантастической позиции сидит некая фигура.
- Ой, только не прыгайте, мистер Крук, - воскликнула девушка в тревоге, - здесь очень высоко!
Человек, оседлавший забор, был долговязым юношей с темными волосами, с лицом умным и интеллигентным. Он не внял мольбе девушки и спрыгнул на землю.
- Понимаете ли, мисс, если родился не по ту сторону забора, где тебе требуется, по-моему, ты вправе через него перелезть. Во всяком случае, сейчас я как раз по ту сторону забора, где мне и следует быть, - по ту, где вы.
Они вместе пошли по аллее, и тут протрубил, приближаясь, автомобильный гудок: элегантный автомобиль светло-зеленого цвета подлетел к подъезду и остановился.
- Ого, - сказал молодой человек, - я не знал, мисс Адамс, что вашу семью посещает столь новомодный Санта.
- Это мой крестный отец, сэр Леопольд Фишер. Он всегда приезжает к нам на Рождество. Он очень добрый.
Журналист Джон Крук был наслышан о крупном дельце из Сити, сэре Леопольде Фишере. И сейчас он наблюдал за разгрузкой автомобиля, - а это была длительная процедура.
Сначала из машины вылезли шофер и слуга, затем они вдвоем извлекли сэра Леопольда и, взгромоздив его на крыльцо, стали распаковывать. Под пледами, под шкурами всех лесных зверей обнаружилось, наконец, нечто, оказавшееся довольно приветливым старым джентльменом с сияющей улыбкой.
На крыльцо вышел полковник Адамс, отец Руби, чтобы встретить и ввести в дом почетного гостя. Это был высокий, смуглый и очень молчаливый человек. Вместе с ним вышел его шурин - крупный и шумливый мужчина со светлой бородкой по имени Джеймс Блаунт. Их обоих сопровождал католический священник из соседнего прихода по фамилии Браун. Полковник находил его общество приятным и часто приглашал к себе.
В просторном холле было довольно места даже для сэра Леопольда. Холл представлял собой огромное помещение, в одном конце которого находилась наружная дверь с крыльцом, а в другом - лестница на второй этаж. Здесь процедура раздевания гостя была завершена, и все присутствующие, в том числе и Крук, были представлены сэру Леопольду Фишеру.
Однако почтенный финансист все еще продолжал сражаться со своим одеянием. Он долго рылся во внутреннем кармане фрака и, наконец светясь от удовольствия, извлек оттуда черный овальный футляр, заключавший, как он пояснил, рождественский подарок для его крестницы. С нескрываемым тщеславием он высоко поднял футляр, затем слегка нажал пружину - крышка откинулась, и все замерли: на оранжевом бархате лежали три чистых сверкающих бриллианта, и казалось, даже воздух вокруг загорелся от их огня. Фишер стоял, расплывшись в улыбке, упиваясь восторгом и изумлением окружающих.
- Пока что я положу их обратно, милочка, - сказал Фишер, засовывая футляр в задний карман своего фрака. - Это - три знаменитых африканских бриллианта, которые называют «летающими звездами», потому что их уже неоднократно похищали. Все крупные преступники охотятся за ними, и даже у меня их могли украсть по дороге!
В это время кто-то постучал в парадную дверь. Священник распахнул ее. На пороге стоял посыльный...



"Женитьба бригадира"
Артур Конан Дойл

Расскажу я вам, друзья мои, о давно прошедших днях, когда я еще только добывал себе славу, сделавшую мое имя столь знаменитым. Среди тридцати офицеров Конфланского гусарского полка я ничем особенным не выделялся.
Представляю себе, каково было бы их удивление, узнай они, что молодому лейтенанту Этьену Жерару предстоит блестящая карьера, что он дослужится до командира бригады и получит крест из рук самого императора.
Люди говорят про меня, что я никогда не знал страха. Из глупой гордости я многие годы не оспаривал этой молвы. Теперь же, на старости лет, я могу быть откровенным.
Смелый человек не боится правды. Ее боится только трус. Потому-то я и не стану скрывать, что и меня прошибал холодный пот, а волосы вставали дыбом, что и мне известно, как душа уходит в пятки и как задают стрекача.
А теперь послушайте, в какую я однажды попал передрягу, а заодно и обзавелся женушкой.
В те поры Франция ни с кем не воевала, и мы, конфланские гусары, все лето стояли лагерем в нескольких милях от нормандского городка Лез Андели.
Само по себе местечко это не очень веселое, но где гусары, там и веселье, так что время мы проводили недурно. Стоит мне произнести «Лез Андели», как встают перед глазами громадный полуразрушенный замок, большие яблоневые сады и, самое главное, прекрасный пол! Ах, что за прелестные создания эти нормандские девушки! Краше нет в целом свете, да и мы были мужчины хоть куда. Словом, в то замечательное лето свиданий было не счесть.
Прелестней всех девушек в тех краях была Мари Равон. До чего мила да пригожа, будто самой судьбой для меня предназначена. Щеки смуглые, как лепестки мускатной розы; взгляд карих глаз нежен и в то же время смел; волосы, черные как смоль, а фигурка - точно молодая березка на ветру. А как она отпрянула, когда я впервые хотел обнять ее, - горяча была и горда, всякий раз ускользала, сопротивлялась до последнего рубежа, отчего капитуляция бывала сладостней во сто крат. Из ста сорока женщин... Но как их сравнить, если все были по-своему совершенства!
Вас удивляет, что у кавалера такой красивой девушки не было соперников? Но на то была веская причина, друзья мои, ибо я сделал так, что все мои соперники быстро очутились в госпитале. Ипполит Лезер, к примеру, провел у Равонов два воскресенья подряд. Так что же? Даю голову на отсечение, что он до сих пор хромает от пули, засевшей у него в колене. Да и бедняга Виктор до самой своей гибели под Аустерлицем носил мою отметину. Очень скоро все поняли, что от Мари Равон лучше отступиться.
А теперь позвольте мне кое-что уточнить. Собирался ли я жениться на Мари? О, друзья мои, женитьба не для гусара! Сегодня он в Нормандии, а завтра - средь холмов Испании или болот Польши. Что ему делать с женой? Каково им будет обоим? Он станет думать, какое горе причинит жене его гибель, и былую храбрость сменит рассудительность, а она будет со страхом ждать очередную почту - вдруг придет известие о невозместимой утрате.
А Мари? Хотела ли она, чтобы я стал ее мужем? Она прекрасно знала: за-трубят серебряные горны - и прощай семейная жизнь! Уж лучше держаться отца с матерью и родных мест, не расставаясь с мужем-домоседом и не теряя из виду замка Ле Гайяр. А гусар пусть снится по ночам.
Но мы с Мари о будущем не думали: день да ночь - сутки прочь, как говорится. Правда, отец ее, полный старик с лицом круглым, как яблоки, которые росли в его садах, и мать, худая робкая крестьянка, порой намекали, что пора бы мне объяснить свои намерения, хотя в душе и не сомневались, что Этьен Жерар - человек честный, что дочь их счастлива и ничто дурное ей не грозит. Так обстояли дела до того вечера, о котором я хочу рассказать.
Однажды в воскресенье я выехал верхом из лагеря. Вместе с несколькими однополчанами, которые тоже ехали в деревню, мы оставили лошадей у гостиницы. Оттуда до Равонов надо было идти пешком через большое поле, простиравшееся до самого порога их дома. Не успел я сделать несколько шагов, как меня окликнул хозяин гостиницы.
- Послушайте, лейтенант, - сказал он, - хоть путь через поле и короче, но шли бы вы лучше дорогой.
- Эдак я дам круг с милю, а то и больше.
- Верно. Но мне кажется, так будет благоразумней, - ухмыляясь, сказал он.
- Почему? - спросил я.
- Потому что в поле пасется бык английской породы.
Если бы не его гнусная ухмылка, я бы, наверно, послушался. Но предупредить об опасности, а потом ухмыльнуться...



"Письмо от богобоязненного человека"
Ричард Бах

Я больше не могу молчать. Ведь кто-то должен сказать вам, пилоты аэропланов, как устают те, кто не принадлежит к вашем кругу, от ваших бесконечных разговоров о том, как приятно летать, и приглашений прийти в воскресенье в середине дня, чтобы немножко пролететь с вами и почувствовать, что такое полет.
Ведь кто-то должен категорически сказать вам «НЕТ». Мы не придем в выходной или какой-нибудь другой день, чтобы подняться в воздух в одном из ваших опасных маленьких драндулетов. Нет, мы не считаем, что летать так уж приятно. С нашей точки зрения, мир был бы намного лучше, если бы братья Райт выбросили свои дурацкие планеры и никогда не пускались в полет со скалы Китти-Хоук.
Отчасти мы это можем понять. Мы прощаем каждому его увлеченность, когда он только начинает работать над чем-то очень интересным. Но это постоянное, не прекращающееся ни на один день миссионерство... Создается впечатление, что вы находите что-то священное в том, чтобы болтаться в воздухе, но ни один из вас не знает, как глупо это выглядит в глазах тех, кому присуще чувство ответственности за свою семью и за своих ближних.
Я работаю на мыловаренном заводе, являюсь представителем хорошей без-опасной профессии, мои интересы отстаивает профсоюз, и я буду получать пенсию, когда отработаю положенное время на производстве. Люди, с которыми я работал, были когда-то прекрасными людьми с развитым чувством ответственности за свои действия, но теперь из шестерых человек, которые работали в нашем цехе, пятерых охватила летная лихорадка. Я - единственный оставшийся нормальным человек. Поль Вивер и Джерри Маркес уволились с работы неделю назад. Они вместе хотят податься в новый бизнес, который состоит в том, что они будут таскать в воздухе с помощью аэропланов рекламные плакаты.
Я умолял их, спорил с ними и обращал их внимание на финансовые стороны жизни... выслугу лет, профсоюз, пенсионное обеспечение... Я говорил как будто со стенами. Им так понравилась идея полета, что одной этой идеи им было достаточно, чтобы развязаться с работой и уйти с мыловаренного завода... где они проработали пятнадцать лет!
Самое вразумительное объяснение, которое мне удалось услышать от них, состояло в том, что они хотели летать. При этом у них было такое выражение лица, что я понял: я все равно никогда не стану их единомышленником.
Я их действительно не понимаю. У нас все было общим, мы были лучшими друзьями до тех пор, пока не появился этот летный бизнес - так называемый авиаклуб, который как чума захлестнул рабочих завода.
Вчера я не поленился посетить ничтожную маленькую полоску травы, которую они называют аэропортом, чтобы поговорить с парнем, который возглавляет авиаклуб. Я хотел сообщить ему, что он разрушает человеческие судьбы и, если у него еще осталось хоть какое-то чувство ответственности, он сделает вывод и уберется восвояси. В разговоре с ним я и услышал это слово «миссионерство». Судя по тому, что он делает, я бы сказал, что он - миссионер дьявола.
Когда я пришел, он работал над одним из аэропланов в большом сарае.
- Может быть, вы не знаете, что делаете, - сказал я. - С тех пор как вы появились в городе и организовали свой авиаклуб, вы в корне изменили жизни многих людей.
Кажется, он не понял, как я был зол, потому что сказал:
- Я просто принес с собой эту идею. Они сами начинают чувствовать, что такое полет, - он сказал это так, будто столько разрушенных жизней было его заслугой.
Он даже не прекратил работать, разговаривая со мной.
- Вы занимаетесь бизнесом, - сказал я прямо, - или вы открыли здесь новую церковь? Вы довели людей до того, что они ждут воскресенья, чтобы прибежать сюда, так, как они никогда не ждали его, чтобы сходить в церковь. Вы сделали так, что о близости к Богу заговорили те, кто вообще никогда не произносили слова «Бог»...



"Зов предков"
Говард Ф.Лавкрафт

Мой дом остался далеко позади, я был весь во власти чар восточного моря. Уже стемнело, когда я услышал шум прибоя и понял, что море вон за тем холмом. Я шагал по свежевыпавшему снегу, тонким слоем покрывавшему дорогу. Я спешил в старинный город на берегу моря, где никогда прежде не бывал, хотя частенько грезил о нем.
Стояли святки. Люди называют этот праздник Рождеством, но в глубине души знают, что он древнее Вифлеема и Вавилона, Древнее Мемфиса и самого человечества. Стояли святки, когда я, наконец, добрался до древнего городка на берегу моря, где некогда жил мой народ, жил и отмечал этот праздник еще в те незапамятные времена, когда он был запрещен. Несмотря на запрет, из поколения в поколение передавался завет: отмечать праздник каждые сто лет, чтобы не угасала память о первозданных тайнах. Народ мой был очень древним, он был древним уже триста лет назад, когда эти земли только заселялись.
Предки мои пришли сюда из южных опиумных стран, где цветут орхидеи. Это были темноволосые люди, говорившие на непонятном языке и лишь постепенно освоившие наречие местных голубоглазых рыбаков. Потом мой народ разбросало по свету, и объединяли его одни лишь ритуалы, тайный смысл которых навеки утерян для ныне живущих. Я был единственным из этого народа, кто в эту ночь вернулся в старинный рыбацкий поселок.
Я достиг вершины холма и увидел заснеженный Кингспорт с затейливыми флюгерами и старомодными крышами, с бесчисленными лабиринтами улочек, сбегающих с чудовищной высоты холма, увенчанного церковью, в центре города. Холм, на вершине которого я стоял, находился чуть в стороне от дороги; лишенный растительности и открытый всем ветрам, теперь он стал кладбищем. Я понял это, когда увидел черные надгробия. В 1692 году в этих местах были повешены по обвинению в колдовстве четверо моих родичей.
Спускаясь по дороге, я пытался уловить отзвуки веселья, но не расслышал ни звука. Тогда я подумал, что рождественские традиции здешних пуритан вполне могут заключаться в тихой истовой молитве в кругу домочадцев. После этого я спокойно продолжал свой путь.
Я заранее ознакомился с планом города и знал, как пройти к дому, где меня должны были признать за своего и оказать мне радушный прием. Уверенным шагом я проследовал по Бэк-стрит к зданию окружного суда, пересек по свежему снежку мостовую и очутился за Маркет-хаусом, где начиналась улица Грин-лэйн. Чем ближе я подходил к цели, тем непреодолимее становилось мое желание постучать в двери дома, где жили мои соплеменники, седьмого по счету дома на левой стороне Грин-лэйн, с остроконечной крышей и выступающим вторым этажом, как строили до 1650 года.
Когда я подошел к нему, внутри горел свет. Судя по ромбовидным окнам, дом поддерживался в состоянии, весьма близком к первоначальному. Верхняя его часть выдавалась вперед, нависая над узкой улочкой. Низенький каменный порог был полностью очищен от снега.
Взявшись за железное дверное кольцо, я ощутил нечто похожее на страх. Ощущение это вызревало во мне давно, причинами его могли служить и курьезность моей миссии, и странная тишина, царившая в этом старинном городе. И когда мой стук вызвал отклик, я струсил окончательно... ибо перед тем как дверь отворилась, я не услышал ничего похожего на звуки приближающихся шагов.
Впрочем, у открывшего мне дверь старика в домашнем халате и шлепанцах было доброе лицо, и это меня несколько успокоило. В руках он держал перо и восковую табличку, на которой тут же нацарапал витиеватое приветствие, предварительно показав мне жестами, что он немой.
Хозяин провел меня в освещенную свечами комнатушку, скудно обставленную потемневшей от времени чопорной мебелью семнадцатого века. Вся комната была олицетворением прошлого: здесь была и разверстая пасть очага, и прялка, у которой спиной ко мне сидела согбенная старушка в широком капоте и огромной шляпе с полями. Несмотря на праздничный день, она молча пряла свою пряжу. В воздухе ощущалась сырость, и я подивился тому, что в очаге не горел огонь...



"Чужими глазами"
Стивен Кинг

- Мы с Ричардом сидели на крыльце моего дома и любовались песчаными дюнами и заливом.
- Ты - их окно в мир, - задумчиво повторил Ричард. - Ну а если ты никого не убивал? Если это тебе приснилось?
- Не приснилось. Но мальчика убил не я. Это они.
- Ты его закопал? - вздохнул Ричард.
- Да.
- Где - помнишь?
- Да. - Я нашарил сигару в нагрудном кармане. Сделать это был непросто с забинтованными руками. Чесались они нестерпимо. - Если хочешь убедиться, приезжай на вездеходе. Эта штуковина, - я показал на инвалидное кресло, - по песку не проедет.
Говоря о вездеходе, я имел в виду его «Фольксваген» модели 1959 года со специальными шинами.
Ричард помог мне закурить.
- Расскажи-ка еще раз, как все было.
- Вчера в семь вечера я так же сидел здесь с сигаретой...
- Нет, раньше, - попросил он. - Начни с полета. Вдруг вспомнишь... А потом поищем могилу.
Слово «могила» прозвучало, словно из черной ямы - черней, чем межпланетная пустыня, сквозь которую мы с Кори неслись пять лет назад. Кромешная тьма.
Нас с Кори вывел на орбиту ракетоноситель «Сатурн-16». Мы облетели Землю, а затем взяли курс на Венеру.
- Все, что угодно, - говорил Дон Ловингер, тайный вдохновитель программы «Зевс». - Найдите нам золото или платину. А еще лучше - каких-нибудь симпатичных синих человечков, которых мы бы потом изучали, как козявок.
Кто бы возражал, только не мы с Кори. Но пока дальняя космическая разведка не приносила желаемых результатов. Экипаж Бормана, Андерса и Ловелла, достигнув Луны, обнаружил пустой и бесприютный мир, напоминавший наши грязные песчаные пляжи. Маркхем и Джек высадились на Марсе, где не росло ничего, кроме чахлого лишайника. Педерсен с Ледекером до сих пор болтаются вокруг Солнца в  результате аварии на предпоследнем «Аполлоне». Нет, что ни говори, а космическая программа не приносила никакой отдачи. Похоже, не хватало только экспедиции к Венере, чтобы окончательно в этом убедиться.
Через шестнадцать дней мы вошли в атмосферные слои Венеры. Мы проводили различные эксперименты в автоматическом режиме. Мы сделали две промежуточные коррекции орбиты, и на девятый день полета Кори вышел в открытый космос...
- В открытый космос выходил один Кори?
- Да. И если он подхватил какую-то межзвездную заразу, телеметрия ничего не показала.
Мы вращались вокруг планеты по эксцентрической орбите. За четыре витка мы хорошо ее разглядели. Сделали шестьсот снимков, а сколько метров пленки накрутили - это одному Богу известно. Планета похожа на большой каньон, по которому гуляет ветер. Растительности или иных признаков жизни мы не обнаружили. Спектроскоп отметил лишь залежи ценных минералов. Вот вам и Венера. Казалось бы, пусто и пусто, но у меня душа ушла в пятки.
Это все равно что кружиться над домом с привидениями. Понимаю ненаучность такого сравнения, а только пока мы не повернули обратно, я чуть не рехнулся. Еще немного, и я горло бы себе перерезал.
Через двенадцать дней Кори погиб, а я остался на всю жизнь инвалидом. Ну, не ирония судьбы? Провести месяц в космосе, вернуться из немыслимой дали и так кончить... а все потому, что какой-то тип из Центра управления полетами ушел попить кофейку и не проверил какое-то реле.
Мы шмякнулись будь здоров. При ударе оземь я потерял сознание. В себя пришел уже на палубе авианосца «Портленд». Вместо красной ковровой дорожки меня ждали носилки. Я провел два года в Вифезде. Получил медаль, кучу денег и это инвалидное кресло. А потом перебрался сюда. Люблю смотреть, как взлетают ракеты.
- Да...



"Лапка обезьяны"
У.У.Джейкобс

Стояла сырая и холодная ночь, но в уютной гостиной виллы Лейксхэм были опущены шторы и ярко горел огонь. Старый мистер Уайт играл с сыном Гербертом в шахматы.
- Он пришел, - сказал Герберт, услыхав, как громко хлопнула калитка и послышались тяжелые шаги.
Старик встал с суетливой поспешностью хозяина и, открывая дверь, приветствовал гостя. В гостиную вошел высокий, мощный человек с розовым лицом и крохотными глазками.
- Майор Моррис, - отрекомендовался он.
Майор пожал всем руки и, усевшись у камина в кресло, с удовольствием наблюдал, как хозяин доставал виски.
После третьей рюмки глаза гостя заблестели, и он начал говорить. Маленький семейный кружок с живым интересом взирал на человека из дальних стран, а тот описывал удивительные события, бесстрашные подвиги, рассказывал о войне, чуме и необыкновенных народах.
- Двадцать один год прошел, - сказал мистер Уайт, кивая головой жене и сыну. - Когда Моррис уходил, он был как тростинка. А теперь посмотрите на него... Я бы сам хотел съездить в Индию. Повидать старые храмы, факиров и жонглеров... А помните, вы говорили о лапке обезьяны или чем-то в этом роде, Моррис?
- Лапка обезьяны? - повторила миссис Уайт с любопытством.
- Это то, что называют магией. Если взглянуть на нее, - сказал майор, копаясь в кармане, - то это просто обычная лапка, высушенная как мумия.
Он вытащил что-то из кармана и показал хозяевам. Герберт, взяв предмет, стал с интересом рассматривать.
- А что особенного в ней? - спросил молодой мистер Уайт.
- Старый факир положил на нее заклятие, - сказал майор. - Он хотел показать, что судьба управляет жизнью людей и что те, кто вмешиваются в судьбу, делают это себе на горе. Он положил такое заклятие на нее, что три разных человека могут добиться от нее исполнения трех желаний.
- Ну а почему же вы не загадали три желания? - спросил Герберт, подумав.
- Я загадал, - сказал он тихо, и его лицо побледнело.
- И что, все три желания исполнились?
- Да, - сказал майор, и все услышали, как рюмка застучала о его крепкие зубы.
- А кто-нибудь еще загадывал желания? - спросила леди.
- Первый человек получил исполнение всех трех желаний, - был ответ. - Я не знаю его первых пожеланий, но третий раз он пожелал своей смерти. Именно поэтому я получил эту лапку. - Тон, которым он сказал это, был серьезен.
- Теперь, раз ваши три желания оказались выполненными, Моррис, - сказал юноша, - зачем вам хранить лапку?
- У меня была мысль продать ее, но я не думаю, что я это сделаю. Она уже наделала достаточно много бед.
- Если она не нужна вам, Моррис, - сказал старик, - отдайте ее мне.
- Как хотите. Но если вы ее сохраните, не вините меня за то, что с вами случится, - ответил Моррис.
Мистер Уайт внимательно рассмотрел свое приобретение.
- А как вы это делаете? - спросил он.
- Держите ее в правой руке и произносите вслух желание, - сказал майор, - но я вас предупредил о последствиях. Мистер Уайт положил лапку в карман и, расставив стулья, пригласил своего друга к столу.
- ...Ну теперь мы станем богатыми, знаменитыми и счастливыми, - сказал Герберт, после того как за гостем закрылась дверь (тот спешил, боясь упустить последний поезд).
Мистер Уайт вынул из кармана лапку обезьяны и взглянул на нее с сомнением.
- Я не знаю, что пожелать, - сказал он медленно. - Мне кажется, у меня есть все, что я хотел бы иметь...



"Ясновидец"
Карел Чапек

- Меня не так легко провести, уверяю вас, господин прокурор, - сказал Яновиц. - Недаром я еврей, а? Но то, что делает этот человек, выше моего разумения. Тут не только графология, тут бог весть что такое. Представьте себе, дают ему образец почерка в незапечатанном конверте.
Он даже не поглядит, только сунет пальцы в конверт, пощупает бумагу и при этом малость скривит рот, словно ему больно. И тут же начинает описывать характер человека по почерку...
Да как описывать - диву даешься! Все насквозь видит! Я дал ему в конверте письмо старого Вейнберга, так он все выложил - и что у старика диабет, и что он на краю банкротства. Что вы на это скажете?
- Ничего, - сухо ответил прокурор. - Может, он знает старого Вейнберга.
- Но ведь он даже не видел почерка, - живо возразил Яновиц. - Он уверяет, что у каждого почерка свой флюид, который вполне отчетливо ощутим. Это, говорит он, такое же физическое явление, как радиоволны. Господин прокурор, тут нет жульничества: этот самый князь Карадаг даже денег не берет, он, говорят, из очень старинной бакинской семьи, мне один русский рассказывал. Да что я буду вас убеждать, приходите лучше сами поглядеть, сегодня вечером он будет у нас. Обязательно приходите!
- Послушайте, господин Яновиц, - отвечал прокурор, - все это очень мило, но иностранцам я верю мало, от силы наполовину, особенно если источники их существования мне неизвестны. Русским я верю еще меньше, а этим факирам и совсем мало. Если же он вдобавок князь, то я не верю ему ни на грош. Где, вы говорите, он научился этому? Ага, в Персии. Оставьте меня в покое, господин Яновиц. Восток - это сплошное шарлатанство.
- Ну что вы, господин прокурор, - возразил Яновиц. - Этот молодой человек все объясняет с научной точки зрения. Никакой магии или потусторонних сил. Говорю вам, чисто научный метод.
- Тем более это шарлатанство, - изрек прокурор. - Удивляюсь вам, господин Яновиц. Всю жизнь вы обходились без «чисто научных методов», а теперь ухватились за них. Ведь будь здесь что-нибудь серьезное, все это давно было бы известно науке, как вы полагаете?
- М-да... - промычал Яновиц, слегка поколебленный. - Но ведь я сам свидетель того, как он раскусил старого Вейнберга. Это было просто гениально. Знаете что, господин прокурор, приходите все-таки посмотреть. Если это жульничество, вы сразу увидите, на то вы и специалист. Вас ведь никто не проведет, а?
- Да, едва ли, - скромно отозвался прокурор. - Ладно, приду, господин Яновиц. Приду только затем, чтобы раскусить этот ваш феномен. Просто позор, до чего у нас легковерны люди. Но вы ему не говорите, кто я такой. Вот погодите, я ему покажу один почерк, это будет необычный случай. Ручаюсь, что я изобличу его в обмане.
Надобно вам сказать, что прокурору (или, точнее говоря, старшему государственному прокурору, доктору прав господину Клапке) предстояло на ближайшей сессии суда присяжных выступить обвинителем по делу Гуго Мюллера, обвиняемого в убийстве с заранее обдуманным намерением. Фабрикант и богач Гуго Мюллер был обвинен в том, что, застраховав на громадную сумму жизнь своего младшего брата Отто, утопил его в Доксанском пруду.
Подозревали его и в том, что несколько лет назад он отправил на тот свет свою любовницу, но этого, разумеется, нельзя было доказать. В общем, это был крупный процесс, и Клапке хотелось блеснуть на нем. Он работал над делом Мюллера со всей свойственной ему энергией и проницательностью, стяжавшими ему славу одного из самых грозных прокуроров.
Дело, однако, было не вполне ясное, и прокурор отдал бы что угодно хотя бы за одно бесспорное доказательство. Но, для того чтобы отправить Мюллера на виселицу, обвинителю приходилось больше полагаться на свое красноречие, чем на материалы следствия. Да будет вам известно, что добиться смертного приговора для убийцы - дело чести прокурора.
В тот вечер Яновиц даже немножко волновался, представляя ясновидца прокурору.
- Князь Карадаг, - сказал он тихим голосом. - Доктор Клапка... Пожалуй, можно начинать, не так ли?
Прокурор испытующе взглянул на этот экзотический экземпляр. Перед ним стоял худощавый молодой человек в очках, лицом похожий на тибетского монаха. Пальцы у него были тонкие, воровские. «Авантюрист!» - решил прокурор.
- Господин Карадаг, - тараторил Яновиц, - пожалуйте сюда, к столику. Бутылка минеральной воды там уж приготовлена. Зажгите, пожалуйста, торшер, а люстру мы погасим, чтобы она вам не мешала. Так. Прошу потише, господа. Господин про...

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2006 ЗАО "Виктор Шварц и К"