2006

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

 

СТРАНСТВИЯ БОГОРОДИЦЫ

Происхождение праздника объясняли по-разному. В народе ходила легенда, что во время земных странствий Пресвятой Богородицы однажды под вечер, утомленная долгой дорогой, пришла она в большое, богатое село и стала проситься на ночлег. Здесь жили люди, забывшие о Боге и всяком милосердии. Страсть к стяжательству очерствила их души. Отгородившись от мира и друг от друга высокими крепкими заборами, они были заняты преумножением своего материального благосостояния и не думали о спасении души.
Постучалась Пречистая Дева в одно окошко — услышала в ответ: «Мы бродяг не пускаем!» Подошла к другим воротам — злые хозяева спустили с цепи собак. Пошла в третий дом — и там перед нею захлопнули дверь. Всю деревню обошла странница — и ни в одном доме не захотели ее принять, не дали ни поесть, ни отдохнуть с дороги. Даже воды напиться дать пожалели.
Как раз в это время ехал по небу над деревней на своей огненной колеснице Илья-пророк. Это был справедливый, но строгий святой. Он всегда был скор на воздаяние по заслугам. Увидев, как в селе обидели Божественную Странницу, рассвирепел Илья и решил сурово наказать его жителей, забывших заповеди Господа Бога. В ярости загрохотал он громами и молниями, напустил на деревню ураганный ветер, сносивший с домов крыши и с корнем вырывавший деревья. Вниз полетели каменные и огненные стрелы, на поля и дома посыпались градины величиной с человеческую голову, с небес низвергнулись потоки воды, грозившие наводнением.
Только тут перепуганные жители поняли, сколько они нагрешили. Раскаялись, вспомнили Бога, принялись молить заступничества. Добрая Богородица простила их. Она распростерла над селением свой покров - и буря Ильи-пророка продолжала бушевать над ним, не причиняя вреда ни жителям, ни их скоту, ни их посевам. Удивленные неожиданно наступившим среди бури затишьем, люди выглянули на улицу и увидели в небесах прямо над собой сияющий покров, расшитый золотыми нитями, от которого, как от щита, отскакивали молнии. Тут же увидели они и святую заступницу, которую совсем недавно оскорбили своим жестокосердием. 



Анна Иоанновна родилась в Москве в январе 28 дня по старому стилю, в году 1693-м. Отца, который рано скончался, совсем не помнила и до 15 лет безвыездно прожила в Измайлове с матерью и сестрами. Усердное богомолье совмещали с деревенской волшбой, в людской постоянно толклись гадалки, ворожеи, юродивые, калики перехожие и  уродцы. Особое удовольствие Анне - племяннице императора -  доставляли карлики и «дураки», как именовали тогда не только слабоумных, но и шутов. Перед наездами же царя Петра Первого поднимался переполох. Юродивых, ворожей, приживалок спешно рассовывали по дальним чуланам, а в передний ряд выталкивали учителей. Петр следил за воспитанием племянниц. Их обучали истории, географии, каллиграфическому письму, танцам и, конечно, языкам: немецкому - пользы для, французскому - ради благородного обхождения и плезиру. Менуэт давался черноглазой отроковице куда как легче, нежели правописание. Но какие-то обрывки знаний все же удавалось вдолбить в ее замороченную колдовской чертовщиной головку. И как нельзя более вовремя: в 1708 году семейство, повинуясь державной воле, переехало в Петербург.
- А ждут тебя земли дальние, - нагадала Анне горбунья Малашка, капая расплавленный воск в плошку с водой.
Привольное сельское житье сменилось ассамблеями и театральными представлениями, а телогреи с сарафанами - фижмами да робронами. Туалеты то и дело приходилось перешивать - теснили в лифе. Царевну разносило как на дрожжах. Рослая и дебелая, она обзавелась первыми воздыхателями, когда дядя Петр Алексеевич присватал ей курляндского герцога Фридриха-Вильгельма, племянника короля Пруссии. Суженый не приглянулся Анне, но царь  не брал в расчет чувств племянницы. Венчание назначили на последний день октября 1710 года. И жених и невеста едва переступили  17-летний порог.
Свадебные пиры и увеселения растянулись на два месяца. Умеренности в еде и тем паче в питии, мягко говоря, не придерживались. Субтильный герцог не выдержал непривычных излишеств и захворал. Едва оправившись, он подхватил простуду, но, несмотря на недомогание, поспешил поскорее убраться вместе с молодой женой из хлебосольного Петербурга. Однако до Митавы не дотянул и скоропостижно скончался на мызе Дудергоф. Юная герцогиня, не успев побыть женой, оказалась вдовой.
Пришлось обосноваться в захолустной Митаве, где сплошь немцы и ни одного родного лица, да и немецким она едва владела. Единственным развлечением на первых порах были парады. На торжественных обедах вдовая герцогиня налегала на вестфальскую ветчину и венгерские вина, поскольку в обычные дни ее стол из-за отсутствия денег не отличался обилием, привычным с малолетства. Она тосковала, писала слезные письма. Но царь лишь изредка дозволял отъехать из Митавы...
Гофмейстером при ее дворе он назначил Петра Бестужева, наказав ему добиться от здешнего сейма выделения вдовьей части герцогских имений. Для подкрепления позиций племянницы, сетовавшей на хроническое безденежье, прислан был ее дядя по линии матери - Василий Салтыков, человек жестокий, грубый. Он и на Анну, бывало, кулаком замахивался. Анна, пообвыкнув, начала кое в чем разбираться. Герцогская корона сделала ее какой-никакой, а все ж суверенной государыней: послы из европейских столиц, бравые камер-юнкеры, миловидные пажи... Молодость требовала своей дани. Первым она приблизила к себе камер-юнкера Эрнста Иоганна Бирона, делавшего ей недвусмысленные знаки. Сначала они скрывали свою связь, но во дворцах стены имеют и уши, и глаза. Вскоре Бирон был признан официальным фаворитом. 



И друзья, и врачи считали: звезду французской литературы подтолкнуло к самоубийству нервное расстройство. Признаки болезни, по мнению медицинских светил, особенно явственно проступали в письмах Мопассана, составленных столь тяжелым и запутанным слогом, что порою невозможно было понять смысл фраз, изобилующих помарками и грамматическими ошибками. Истоки же недуга, настаивали доктора, тянулись из его юности. Тогда широкоплечий, с мощной шеей молодого быка, мускулистый Анри-Рене-Альбер-Гюи увлекался греблей и легко проходил на веслах до 50 миль в день, а если пешком - то и 80 километров. Другой бы после такого свалился замертво в сон, а Гюи весь вечер в теплой компании сыпал и сыпал непристойными анекдотами. «Непомерные физические нагрузки - вот в чем причина!» - констатировали медики, и это было близко к истине, однако не сама истина. Назвать же ее без уклончивости - значило бросить тень на великого человека.
Смелость сказать правду взяли на себя нынешние исследователи. Перелопатив гору документов, писем и мемуаров, они сделали ошеломляющий вывод: Мопассан имел сексуальные контакты с тысячами (!) молодых женщин, занимаясь любовью практически ежедневно на протяжении более четверти века. Вспомним, что умер он, не достигнув 43 лет. Стало быть, первый опыт получил в... Э, да зачем гадать? Ему исполнилось восемнадцать, когда он сочинил стихотворение «Последний вечер, проведенный с моей любовницей». Как предполагали сверстники - с госпожой Е., местной красавицей. Затем - новое стихотворение. О том, как автор познакомился с милой и очень, оказалось, доступной девушкой и взял ее.
Вероятно, ненасытную тягу к завоеванию сердец Анри-Рене-Альбер-Гюи унаследовал от отца - маркиза Гюстава де Мопассана, склонность которого к женскому полу была до того откровенна и неудержима, что его жена - Лаура Ле Пуаттвен решилась на развод. Порою тайные свидания папаши (с подробностями, ради которых они и назначались) разворачивались на глазах мальчугана - хитрый Гюстав брал его с собой якобы на прогулку, оправдывая тем долгое отсутствие.
Впрочем, родитель одарил отпрыска не только этим. Еще в детстве открылось: Гюи заражен сифилисом, причем унаследованным. Повинен ли в том бабник-маркиз? Или?.. Биографы-современники характеризовали Лауру как женщину «со строгой и честной душой, очень умную, интересующуюся искусством и литературой», но они же отмечали и поразительные совпадения. Например: Гюи - ну точная копия кузена его матери - «нежного поэта» Альфреда Ле Пуаттвена! И не только внешне, манерами и жестами тоже. Знаменитый писатель Гюстав Флобер - друг Лауры - не скрывал: «Такое сходство! Я иногда даже пугаюсь этого!»
Потом обнаружилась еще одна конфузия: сторож в парке, где позже установили бронзовый бюст Мопассана, лицом и фигурой оказался вылитым двойником сына Лауры. Конечно, был возможен каприз природы. Однако стало известно: экс-маркиза давно и хорошо знает мать сторожа и некогда, в молодости, пользовалась ее услугами. Какого рода? Так, по мелочам. Скажем, у Лауры, разрешившейся от бремени, пропало молоко, и она попросила ядреную дочь фермера за определенную мзду стать на несколько дней кормилицей для малыша Гюи. Благо, и девица как раз принесла в подоле... Но сей факт не дает оснований сторожу, хоть он и ссылается на предсмертные признания матушки, объявлять себя братом Мопассана.
В общем, история туманная...



Любовь Сергеевна Соколова родилась в последний день июля 1921 года в городе Иваново в рабочей семье. После окончания десяти классов уехала в Ленинград и поступила в педагогический институт имени Герцена, на филологический факультет. Училась в охотку и не бросила институт даже тогда, когда ввели платное обучение - 40 рублей с человека. Чтобы заработать эти деньги, она отправилась на вокзал, работала носильщицей.
Однако в 1940 году педагогическое поприще пришлось оставить: при «Ленфильме» организовалась киноактерская школа, и Соколова решила сменить профессию. Уж очень ей хотелось быть артисткой! И данные для этого у нее были отменные: глаза - как блюдца, две роскошные косы, прекрасная фигура. Стоит отметить, что желающих поступить в школу было 1200 человек, но приняли туда только 22 абитуриента. И Соколову - тоже.
А потом она влюбилась. Его звали Георгий Иванович Араповский, или Юра, он был на десять лет старше. И как он за ней ухаживал! На шестой этаж на руках поднимал.
Выйдя за Юру, она вошла в семью дворянского происхождения. Прожили вместе год, но тут началась война. Блокада. Учеба закончилась. Люба пошла на завод слесарем по металлу, чтобы получать 250 граммов хлеба. Мужа по зрению в армию не взяли, он и свекровь тоже устроились на завод.
А потом с нею произошла удивительная история.
«31 июля 1941 года, - запомнила Люба, - в день моего рождения ко мне Николай Чудотворец приходил. Как-то со свекровью шли, и вдруг к нам мужчина подходит. Кареглазый, в кепочке, с бородкой и усиками. Смотрит на меня и говорит: «Ты будешь хлеба есть вот постольку (и пальцами показывает, мол, крошки), но жива будешь и счастлива будешь... А зовут меня, - говорит, - дядя Николай. Если тебе что-нибудь нужно будет, ты проси, тебе на меня каждый укажет. Только «Отче наш» выучи... И еще вот фразу...» И сказал мне фразочку по-немецки, а потом отошел - и исчез, просто растворился. Свекровь мне говорит: «Повезло тебе, Люба. Это ж Николай-угодник был».
А мне что... Мне двадцать лет: подумаешь, угодник! Но фразу немецкую я запомнила. Блокада началась, голод, люди на улицах падать стали, а другие люди - их есть. Трупы валялись, и у кого-то печень была вырезана, у кого - ягодицы... Страшно! А под Ленинградом всегда немцы жили, наши, не фашисты. И я стала к ним ездить. Фразочку ту скажу, они мне лопату дадут, я им огород перекопаю, и мне кто картошку, кто луковичку, кто молочка подольет... Тащу это домой, свекровь говорит: «Господи, Люба, кормилица ты наша!..» Потом она умерла от голода, и муж мой первый от голода умер. Когда на заводе кто слабел, валился у станка, его относили в подвал умирать. Так и Юру моего унесли...»
За мужем и свекровью должна была по всем приметам отправиться и Люба (она весила тогда 50 килограммов). Однако ее ангел-спаситель отвел беду. Пошла Соколова в свое бывшее общежитие при педагогическом институте, и подруги устроили ее к себе, добыли эвакуационный лист. По нему она могла получать пайку хлеба, которая оказалась очень кстати. А когда наши войска освободили Тихвин, туда пешком потянулись первые эвакуируемые. Среди них была и Соколова. Она вспоминает:
«Едва дошли до Финляндского вокзала, как нашим глазам предстала ужасная картина: прямо на вокзале полным-полно мертвецов - и сидят, и лежат целыми семьями».
Когда миновали Ладогу, то многие облегченно вздохнули. Но стоило людям оказаться в безопасности, как на них тут же нападали всякие хвори. Слегла и Соколова. Две недели пролежала пластом на станции Ям Ярославской области. Едва оклемавшись, села на поезд и доехала до родного Иванова. Тут она провалялась в постели еще несколько месяцев: суставы все распухли, и встать на ноги не было никакой возможности.
К середине лета здоровье Соколовой окрепло, и она решила ехать в Москву, поступать во ВГИК. Однако без специальных пропусков в столицу тогда никого не пускали, поэтому пришлось прибегнуть к хитрости. Мама Соколовой работала на текстильной фабрике и придумала такой трюк: спрятала дочку в текстильном вагоне между тюками с полотном. В нем она и приехала в столицу...



Спартак Васильевич тридцать пять лет играл Карлсона на сцене. Был он Карлсоном и в жизни: добрым, с удовольствием приносящим радости другим. Рядом с ним легче было жить, - некий отчаянный оптимизм возникал.
Прощались мы с ним в огромном зале Театра сатиры. Зал был полон. И все вспоминали, что самым прелестным в Спартаке была некая детская наивность, доверчивость души.
Несколько лет назад я пришел к ним в театр на премьеру. Спартак меня обнял и, оглядываясь по сторонам, прошептал на ухо: «Представляешь, мне исполнилось семьдесят пять лет. Только - никому!» Ну не дитя? Секрет на весь свет. Карлсон испугался своего возраста. Я улыбнулся и пообещал ни в коем случае никому не говорить. Последний, прощальный секрет Карлсона...
Хотите, опишу, каким вы себе представляли Спартака Мишулина? Шумный, веселый, роли сыплются со всех сторон, и справляется он с ними шутя. Если бы я не знал довольно близко Спартака десятки лет, тоже бы так думал. Все было гораздо печальнее, а порой и трагичнее. Хотя жизнь он прожил, конечно, счастливую.
Как-то у него спросил: «Ты больше комик или трагик?» - «Не знаю! Состояние души - это как артериальное давление, оно меняется даже в течение дня. Утром ты - комик, вечером - трагик, по ночам по-разному». По мнению собратьев по искусству, он был - Клоун! Это почтительное признание. Станиславский считал, что Клоун - высшая ипостась актера. Мишулин был Клоун, то есть веселый, но грустный, якобы дураковатый, но умный. И обязательно - добрый! Клоун - это не просто амплуа, это предназначение.
Позвольте помянуть Спартака. Не чокаясь. Я многое знаю про его жизнь. Во всяком случае, как он сам ее видел. Вот и не подумайте, что это я излишне в данной статье весел и насмешлив. Нет, это он умел весело не горевать, а уж самоиронии ему было не занимать.
В актеры народный артист России подался, когда ему было лет шесть. На московской улице Горького тогда был перекресток с регулировщиком. Когда милиционер уходил обедать, шустрый пацаненок принимался вместо него руководить движением транспорта. Шоферы и прохожие хохотали. Роль, как видите, сразу ответственная и, заметьте, характерная.
А неподалеку от перекрестка был кинотеатр «Москва», и в нем шел фильм Чарли Чаплина. Уже подросток, Спартак покупал билеты на все сеансы подряд. И хохотал, мешая зрителям так, что билетерши досрочно выводили мальчишку из зала. Он шел на следующий сеанс, потом на следующий и постепенно досматривал весь фильм великого комика. Могу свидетельствовать: Спартак Васильевич зритель был искренний, благодарный. И очень смешливый!
А в кинотеатре перед сеансом выступал иллюзионист. Он приметил самоотверженного зрителя и пригласил приходить бесплатно каждый день. Спартак даже стал «ассистентом» иллюзиониста. Это было его первое появление на подмостках. Дебют!
Но артистической карьере помешал вдруг объявившийся литературный дар. Как говорил Спартак, «Диккенс рядом со мной выглядел бы малопродуктивным». Автор денно и нощно изводил горы бумаги: стихи, рассказы и даже умопомрачительный роман под названием «Золотой гроб». Остановить его творчество было невозможно.
Не знаю, почему писатель Гоголь сжег вторую часть «Мертвых душ», а с писателем Мишулиным произошло вот что. Ему вдруг явилась во сне женщина, вся в черном, которая провыла утробным голосом, что, если он напишет еще хоть одно произведение, тут же умрет. Спартак благоразумно покинул литературную стезю, даже не завершив роман «Золотой гроб».
Пришлось заняться театром, правда, самодеятельным. Для премьеры понадобились дефицитные тогда электрические лампочки, чтобы актеров было лучше видно. Лампочки режиссер-постановщик Спартак легко «позаимствовал» в соседнем клубе. Время было военное, суровое, и ему «впаяли срок». Правда, небольшой. За грабеж. От тюрьмы не спасли ни мама, заместитель наркома, ни дядя, ректор Академии общественных наук. Спартак ведь произошел из великосветской советской семьи - этакий аристократ новой формации.



В 1930 году немецкий коммунист и философ Ганс Тейблер привез в Берлин из Москвы молодую жену Татьяну. Он с удовольствием представил ее своим друзьям и соратникам, помог ей устроиться на должность машинистки в советском торгпредстве и похлопотал о принятии жены в компартию Германии. Узнав, что Татьяна Тейблер - в прошлом театральная актриса, известнейший режиссер Эрвин Пискатор пригласил ее в свою постановку «Инта» по пьесе Глебова. Но при всем благополучии заграничной жизни, при всей любви к мужу и даже несмотря на собственные немецкие корни не смогла Татьяна долго оставаться вне родины. Прожив с Гансом в общей сложности четыре года, она уговорила его расстаться.
В 1931 году Татьяна возвращается в Советский Союз и вновь берет фамилию отца - Пельтцер. Ее приняли в Театр имени Моссовета. Но вскоре же и уволили. Она опять села за пишущую машинку, только теперь уже на машиностроительном заводе, где главным конструктором работал ее брат Александр. Правда, там ей советовали вернуться к актерской деятельности, поскольку машинисткой она была плохой.
«Отец мой, Иван Романович Пельтцер, - вспоминала Татьяна Ивановна, - обрусевший немец, человек бешеного темперамента, неугасимой творческой активности, деятельной фантазии». От отца она унаследовала бесценный дар всегда неожиданного восприятия жизни. Говорят, что она вообще была очень похожа на родителя - одного из первых заслуженных артистов республики. Иван Пельтцер много снимался в кино, до революции сам ставил фильмы. Короче, он мог бы хорошо пристроить свою дочь-актрису, да и сам с возрастом найти теплое местечко. Но что-то мешало творческому благополучию Татьяны.
Свой сценический путь она начала под крылом отца и металась с ним из Нахичевани в Ейск, из Ейска в Москву, затем уже сама поменяла несколько столичных театров. Но так и не смогла нигде обустроиться. Может, сказывалась ее необразованность - ведь Татьяна Ивановна даже не доучилась в гимназии. Может, мешало ее нескрываемое купеческое происхождение или столь необычное замужество. Сказать трудно. Однако в театре ее признали профнепригодной. Она уехала в Ярославль, в старейший российский драмтеатр имени Ф.Волкова. Вернувшись через год в Москву, пришла в некий Колхозный театр, затем вновь - уже в третий раз - в Театр имени Моссовета.
В общей сложности Татьяна Пельтцер проработала на его сцене четырнадцать лет. Роли играла не самые плохие. Но - не прижилась. Труппа в театре была большая, у главрежей, как и везде, водились любимцы. В общем, в 1940 году Татьяна Пельтцер оказалась в труппе знаменитого Московского театра эстрады и миниатюр. Рядом - Рина Зеленая, Мария Миронова, Александр Менакер, Нина Нурм, Борис Бельский, Юрий Хржановский. А военный период в биографии Татьяны Пельтцер в большинстве своем связан с трудной и долгой работой актрисы на маленьком пароходике «Пропагандист», который курсировал по Волге, обслуживая военные части. Хотя не только с этим. В начале войны «на места» было спущено распоряжение: выявлять всех лиц немецкой национальности и высылать кого в Сибирь, кого вообще из страны. В отделе кадров Театра миниатюр Татьяну Ивановну предупредили: «Высылать собираются всех немцев, независимо от заслуг». Это означало, что семидесятилетнему лауреату Сталинской премии Ивану Пельтцеру тоже не на что было рассчитывать.
Спасать Пельтцеров в Моссовет отправилась целая делегация: Борис Андреев, Петр Алейников, Рина Зеленая, Мария Миронова - перед таким «созвездием» чиновники не устояли, отцу и дочери были выданы «охранные грамоты».
В 1946 году Татьяна Ивановна и Иван Романович приходят в Театр-студию киноактера. Это позволило им вступить в кооператив и получить квартиру в доме у метро «Аэропорт». Каждое утро Иван Романович спускался во двор со своим любимцем - огромным попугаем на плече, который, раскачиваясь из стороны в сторону, пытался переключить внимание хозяина на себя: «Ваня! Ваня! Ваня!» Не находя отклика, птица взрывалась: «Пельтцер, мать твою!!!» Попугай пользовался в доме большой популярностью.


Фрэнсис Альберт Синатра родился 12 декабря 1915 года в городе Хобокен (штат Нью-Джерси). Он был единственным ребенком в семье выходцев из Италии. Его отец - Мартин Синатра - родом из  Катании, остров Сицилия. Приехав в Америку, он иногда подрабатывал участием в боксерских боях... Мать Фрэнка - Натали Джараванте - была энергичной женщиной и проявила себя как руководитель местного отделения Демократической партии. Родители любили и баловали единственного сына, даже купили ему в 15 лет собственный, хотя и не новый, автомобиль. Местная шпана считала Фрэнка «маменькиным сынком» и часто к нему приставала, пока однажды, оказавшись припертым двумя ровесниками к стене, он не схватил за горлышко валявшуюся пустую бутылку, отколол у нее дно и ясно дал понять, что готов пустить это грозное оружие в ход.
Бросив школу в 15 лет, Синатра пошел работать доставщиком газеты «Нью-Джерси обсервер», потом устроился на журналистские курсы и был взят в ту же газету спортивным репортером. На один из первых гонораров молодой Синатра купил себе дорогой костюм. Но  увы: когда он, гордый обновой, шел в ней домой, к нему пристали двое полицейских и после препирательств расквасили ему нос, сломали несколько ребер и, порвав костюм, бросили валяться на земле.
С юных лет Фрэнк мечтал о карьере на сцене. Он самостоятельно учился петь, потом поступил на курсы вокала, а в 1935 году примкнул к музыкальному трио «Три вспышки». Так возник новый ансамбль «Хобокенская четверка». Затем Синатра решил попробовать силы в одиночку. Мать «внедрила» его в ночной клуб «Рустик кэбин» в городе Инглвуд-Клиффс, где он за 25 долларов в неделю проводил торжества, выполняя заодно функции метрдотеля... Одновременно Фрэнк подрядился вести музыкальную программу на местном радио.
В 1939 году трубач Гарри Джеймс, создавая собственный ансамбль, услышал Синатру по радио и предложил начинающему солисту 75 долларов в неделю. А через полгода его пригласил в свой весьма популярный в те годы ансамбль Томми Дорсе. С января 1940-го по сентябрь 1942 года Синатра исполнял в его программе сольные песни. Тогда же он записал свою первую успешную грампластинку и исполнил свой первый хит «Я больше никогда не улыбнусь».
И тут Синатра задумал пойти по следам известного в те годы певца Бинга Кросби: сделать собственную вокальную карьеру. С огромным трудом он уговорил Дорсе отпустить его. А через три месяца после ухода 27-летний Синатра уже исполнял соло в программе самого Бенни Гудмана.
Это случилось 30 декабря 1942 года. В Европе и на Тихом океане полыхала война. Негромким, вкрадчивым голосом Синатра проникновенно пел о любви, о тоске женщины по любимому, о желании вновь его увидеть и обнять. Нехитрые слова его песен задели за живое сердца тысяч американок, тосковавших по своим мужьям и женихам, ушедшим в армию. Синатра пел о том, что волновало Америку. На следующий день все ведущие газеты страны вынесли в заголовки его имя, опубликовав восторженные отзывы. Так начался массовый психоз, какой в американской истории возникал позднее только дважды: вокруг короля рок-н-ролла Элвиса Пресли и английской музыкальной группы «Битлз». Очень быстро Синатра получил контракты от «Коламбиа рекордз», киностудии «Ар-Кэй-Оу Пикчерз» и радиопрограммы «Ваш хит-парад». Начался его фантастический взлет.
Неплохо складывались и дела на кинематографическом поприще: в 1943 году Синатра успешно дебютировал в художественной киноленте «Выше и выше». В последующие годы он сыграл еще в пяти мюзиклах и трех художественных фильмах, получая гонорар по 150 тысяч долларов за фильм.



Одна знаменитая актриса как-то пошутила:
- Что это все выпендриваются? Спросят их, мол, где вы предпочитаете одеваться, они отвечают со значением, дескать, у Армани, у Версаче, у Диора... Сказали бы честно: на рынке!
В самом деле оптовые рынки, открытые попечением отцов города на столичных окраинах, - это поистине спасительные оазисы всего нынешнего малоимущего люда, в том числе и для заносчивой художественной интеллигенции. Она, конечно, не соблазняется бандитскими кожаными куртками и турецкими необъятными брюками с мотней, но все равно бродит среди палаток, лотков и развалов в надежде игрою случая «нарыть», «надыбать», отыскать что-нибудь стильное, оригинальное, если и не фирменное, то, по крайней мере, неотличимо подделанное под продукцию известной фирмы искусными руками китайских, вьетнамских или каких-нибудь малайских кустарей.
Да, оптовый рынок сделался в России конкретным символом своего глобального тезки - рынка как организации деловых отношений, мировой экономики как таковой. А между тем не все, быть может, помнят, что даже в самые суровые советские распределительные карточные времена, когда любой намек на частную инициативу приравнивался к государственному преступлению, рынок в СССР и в его столице Москве все равно существовал. И был единственным прибежищем естественного человеческого права что-то купить и что-то продать, не испрашивая на это высокого начальственного разрешения. Единственным обиталищем надежды, когда возникала острейшая (ну просто позарез!) нужда в каком-либо продукте, товаре или лекарстве. Единственной легальной возможностью выручить какую-то сумму денег, тоже необходимую позарез.
Послевоенное детство совершенно неотделимо от рынка. От толкучки, от толчка, от барахолки, назовите его как хотите. Непредставимо без него. Допускаю, что в эти нежные годы отраднее и безопаснее было бы посещать какие-либо более благочестивые места, но что поделаешь: многими своими представлениями о добре и зле, о благородстве и подлости я, например, обязан именно рынку. И не сомневаюсь: среди моих сверстников немало найдется таких, которые, не колеблясь, подпишутся под этими словами.
Не помню точно, на какой рынок я впервые попал с матерью в первый послевоенный год, но запомнил, что это было ледяным зимним днем. И впечатление от увиденного было настолько сильным, что та самая картина при одном лишь упоминании о рынке встает у меня перед глазами. Даже если имеют в виду все ту же экономическую систему вообще.
После пустых, продутых вьюгой улиц рынок поражал и даже пугал своею тесной толчеей. И правда, что-то жуткое, хищное, злое, гибельное ощущалось в беспрестанной толкучке, в лицах людей, испитых, бледных и, наоборот, пьяно красных, распаренных, ражих, в настороженных цепких и наглых взглядах, в резких, внезапных движениях и жестах, в гуле голосов, истошных, напряженных, надсаженных водкой, морозом и криком. Казалось, что все эти люди ругаются и ссорятся между собой, что атмосфера накалена уже до последнего предела: достаточно одной спички или папиросной искры, и вспыхнет драка, бессмысленная и жестокая, всех против всех.
Минут через десять мы пообтерлись в этой толкотне и даже вроде бы согрелись в ней оттого, что пихали нас то в спину, то в бок, задевали локтями, корзинами и сумками. Торговали здесь всем, что только в голову придет: папиросами в пачках и россыпью, пилёным и кусковым сахаром, водкой в довоенных еще, наверное, сургучом запечатанных четвертинках, сапогами, солдатским казенным бельем, шинелями, примусами, галошами и книгами. Разумеется, толклись на обледенелом грязном пространстве рынка большею частью такие же бедолаги, как мы с мамой. Но попадались и фигуры, почти монументальные в своей неспешности и несуетливости. Никакого видимого товара не держали они в руках и на себе, на плечах и на голове, ничего они не предлагали и ничего не спрашивали. И все же понятно было, что их волею регулируются здешнее предложение и спрос, с их ведома и согласия устанавливаются цены.

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2006 ЗАО "Виктор Шварц и К"