2006

Издательский дом "Виктор Шварц и К*"

НаверхДомойКарта сайта

Частная
жизнь

Женские
дела

Тайная
власть

Зигзаг
удачи

Врачебные
тайны

Очная
ставка

Поле
чудес

Спец
выпуски

Спецвыпуск
"СУПЕРТРИЛЛЕР"

Секреты народных
целителей

Приложение
"Парад-Алле"

Спецвыпуск
"Черный Юмор"

 

Ланчанское чудо

«И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 26:26-28).

Священный трепет пронизывал монаха при одном воспоминании об этих простых и вечных, как клятва, словах. Да, Иисус мог своей божественной властью обратить вино в кровь, а хлеб в плоть. Он мог все, пришедший по воле Отца Небесного. И все же сын Бога давно ушел, оставив этот грешный мир и дав ему в утешение свои святые слова и свое благословение... Но, может быть, и свои кровь и плоть? Однако возможно ли это? Не ушло ли чудо причастия вместе с Иисусом в мир горний? Не стала ли святая евхаристия лишь обрядом - не более того? 

Так мучился сомнениями монах-василианец, тщетно пытаясь восстановить в душе мир и веру.
Между тем со словами молитвы священник преломил хлеб, символизирующий плоть Христову. И вдруг... Крик изумления огласил небольшую церковь! Под пальцами священнослужителя хлеб неожиданно превратился в нечто иное, и из разломленного куска упругой струей брызнула кровь! 

В первое мгновение ошеломленный священник молча стоял и смотрел на брызжущую ярко-алую струю. Затем догадался подставить под нее старинную чашу, куда обычно наливали вино, используемое во время евхаристии. И только когда кроваво-алый поток иссяк, святой отец обратил внимание на лежащий перед ним предмет, напоминавший по форме церковную облатку. Этот предмет, появившийся при преломлении хлеба, оказался тонким срезом плоти, очень похожим на мышечную ткань человеческого тела. 

Пораженные чудом, монахи окружили священника, возбужденно обсуждая случившееся. И только один из них ничего не говорил, не выражал свое изумление, не расспрашивал других, пытаясь узнать детали происшедшего. В стороне от всех он молча упал на колени и начал исступленно молиться. Благодарил за данный свыше знак? Просил прощения за свое маловерие? Мы не узнаем этого никогда. Но доподлинно известно одно: с тех пор в городе Ланчано на протяжении уже двенадцати веков хранятся чудесные кровь и плоть, материализовавшиеся в церкви Сан-Легонций во время обряда евхаристии.  Весть о чуде быстро облетела близлежащие города и области. В Ланчано потянулись вереницы паломников. Они приезжают в городок и сегодня...



Песнь о бедной собачке

В ту пору жизнь его четко разделялась на утреннюю и ночную. Утренний Вертинский был угрюм, хмур, на лице - выражение брезгливости. Лениво тыкал вилкой в яичницу, не доев, отодвигал, отхлебывал черный кофе... «Бежать, - говорил Вертинский, - бежать из этой дыры, от этих кошек, из этого города, от этих людишек... Нет, объясните: зачем черт носил меня всю ночь по кабакам? Водку пил. Она меня не пьянит. Она меня только злит! Нет, бежать, бежать... Да некуда. Ужасно!..»

Ночной Вертинский весел, бодр, шутлив. Прекрасный рассказчик, импровизатор, мистификатор...

- Видел сегодня на улице рикшу, - сообщил он. - На спине надпись: «Рикша-экспресс».

- Александр Николаевич, вы выдумали!

- Что вы! Клянусь вам!

Или утверждал с серьезнейшим лицом, что одна портниха, у которой шьет его знакомая, сочинила стихи: «Сегодня мотор переехал собачку, ах, ужасти, больно глядеть! Стояла, бедняга, просила подачку, а он переехал, и тут же ей смерть! Так знай же, о знай же, шофер ты жестокий, а может, в собачки есть дети и муж, и маму к обеду они дожидают, а ихняя мама погибла к тому ж!»

- Сами сочинили!

- Клянусь, портниха!

Свидание с лиловым негром

Одним из роскошных шанхайских ресторанов той поры был «Ренессанс». Его хозяин очень ценил Вертинского и прощал ему «предательства» - время от времени Александр Николаевич прекращал петь в «Ренессансе», потому что его переманивали в другие рестораны, сулили больше денег. Вертинский поддавался на уговоры, но потом все-таки возвращался туда, где, среди многочисленных кошек, привычных уже посетителей, огромного количества случайных и неслучайных приятелей чувствовал себя явно комфортнее.

Дома у Вертинского не было - он снимал комнаты либо в частных пансионах, либо в недорогих и неуютных отелях. Он заявлялся туда, чтобы отоспаться и вечером снова прийти в «Ренессанс», где его ждали, где его любили, где сквозь слезы слушали его пронзительные песенки, вспоминая о потерянном, утраченном навсегда рае по имени Россия, о подающих манто лиловых неграх и маленьких собачках, о луне над розовым морем и звуках гавайской гитары, о нескончаемой длинной дороге и чужих городах...

Вот обычный вечер в «Ренессансе»: ресторан заполнен посетителями; кто-то отмечает деловую сделку с партнерами; кто-то зашел сюда поужинать с дамой - за этим столиком непременно шампанское, изысканная еда; кто-то копил несколько дней или даже недель деньги, чтобы заказать скромный ужин с рюмкой водки и дождаться момента, когда чуть приглушат свет люстр, смолкнут звуки модного фокстрота и освещенной останется лишь маленькая сцена. На нее выйдет высокий элегантный человек в темном костюме, с надменным лицом - Александр Вертинский - и, немного грассируя, запоет.
 




Когда я разглядывал Лилю Юрьевну Брик на фотографиях, меня смущала крамольная мысль - а ведь красавицей ее не назовешь. Но вслух этого сказать не решался: у Лили Юрьевны был непоколебимый авторитет погубительницы сердец. И вдруг читаю в прекрасных воспоминаниях ее последнего мужа Василия Катаняна слова его матери, близкой подруги Лили: «Первое впечатление - боже мой, ведь она некрасива: большая голова, сутулится... Но она улыбнулась мне, все ее лицо вспыхнуло и озарилось, и я увидела перед собой красавицу - огромные ореховые глаза, чудесной формы рот, миндальные зубы. Вся она была какая-то бело-розовая». Писатель Виктор Шкловский, отнюдь не склонный к сантиментам, вспоминал: «Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, умной и какой угодно. Такой описывал женщину Шекспир». То есть Лилю Брик «предвидел» еще Шекспир. Но ввел ее в Историю другой литератор - Маяковский.

Конечно, можно полагать, что, не будь Маяковского в жизни Лили Брик, она сама не стала бы предметом обсуждения дальнейших поколений. Кто она, мол, такая - рядом с выдающимся поэтом? А вот Марина Ивановна Цветаева считала, что «внушать стихи - больше, чем писать стихи, больший дар Божий, большая богоизбранность». Так что же это была за женщина?

Родилась Лилечка Каган 11 ноября 1891 года в интеллигентной семье: отец - известный юрист, мама - консерваторка. Еще подростком Лиля у своих обожателей вызывала чувства отнюдь не платонические, а вовсе наоборот - «нимфетка» была неотразима.

Влюбленный учитель словесности писал за нее школьные сочинения. Блистательный офицер, с которым она познакомилась в поезде, собрался тут же стреляться, получив отказ в поцелуе. Вообще-то Лиля обычно не отказывала. Модный режиссер соперничал с модным художником за право на ее ответные чувства. Федор Шаляпин, увидев девочку-подростка, тут же пригласил ее на свой спектакль. Мама, чтобы оградить рано созревшую дочь от превратностей судьбы, отсылает ее в провинциальный городишко Катовицы под присмотр бабушки. Так и там находится родной дядя, который на коленях умоляет выйти совсем еще девочку за него замуж. Родной дядя уверял, что с родной бабушкой он все уладит. 

Заметим: столь бурная жизнь началась у девочки, когда ей едва стукнуло 13 лет. А однажды в поезде на Царское Село напротив нее сидел мужчина, дорого одетый, но «с грязной бороденкой и черными ногтями». Он весьма заинтересовался гимназисткой и пригласил ее к себе в гости. Это оказался Григорий Распутин. Лиля записала в своем дневнике: «Зайти ужасно хотелось, но дело кончилось тем, что несколько дней все извозчики казались мне Распутиными».

Характер у девочки был, прямо скажем, крутой. До того, что даже решила отравиться в связи с очередной любовной драмой. Яд ей достал тоже влюбленный, но другой. К счастью, мама нашла яд, тщательно вымыла флакон и положила туда слабительное. Последствия от «самоубийства» были преконфузнейшие.



Так в чем же соль скандала? Возмущение аргентинцев подстегнуло признание режиссера Паркера: мол, на родине Эвиту «одни считают святой, другие - шлюхой, середины нет», а значит, и в мюзикле она будет именно такой. Посыпались протесты, угрозы убить Мадонну, и той пришлось пообещать «воплотить образ госпожи Перон - мужественной и благородной», хотя точно известно: Эва шла наверх через длинную череду постелей. Аргентинцы же в срочном порядке запустили в производство собственную картину и завершили ее в рекордные сроки.

Между тем правда о подруге генерала Хуана Перона - давно не секрет. В 1981 году в Великобритании опубликована книга «Интимная сексуальная жизнь знаменитых людей». Ставшая бестселлером, она как раз и содержала пикантные подробности о Марии Эве Дуарте. 

Будущая любимица Аргентины родилась 7 мая 1919 года в нищей деревушке Лос Толдосе, что в 150 милях от Буэнос-Айреса. Мать и отец девочки  - полунищие крестьяне, не состояли в браке, дружно жили во грехе и неустанно плодили детей.

Мария, их четвертая дочь, достигнув 14 лет, вдруг обнаружила, что у нее красивая грудь и весьма привлекательный зад. А раз так, почему бы не отправиться в Буэнос-Айрес, где она непременно станет актрисой. Тут-то и подвернулся гастролирующий танцор танго Хозе Армани, которому были выложены все эти соображения. От Хозе требовался пустяк - отвезти кандидатку в примадонны в столицу. Но танцор колебался, и, чтобы сломать его сомнения, девушка деловито пообещала: «Конечно, спать в дороге мы будем вместе...» 

Армани согласился. Так  Эва оказалась в огромном городе, полном соблазнов. Позже, правда, эту историю она сама несколько изменила, назвав своим первым любовником не Армани, а Агустина Магалиса, популярного в то время певца.

Но через год юная покорительница сердец оставила Армани (или Магалиса?), у нее появился новый опекун - Эмилио Корстулович, издатель газет и журналов. Он подхватил ее на выходе из ресторана, предложил подбросить, благо при машине, а в авто, на заднем сиденье, принялся ощупывать девушку. Та надменно повернула голову и процедила:

- Сеньор, я не с панели...

- Так чего же ты хочешь?

- Господи! - удивилась пассажирка. - Все хотят меня, а вы первый человек, который спросил, чего хочу я...



Отец Уолта Диснея был человеком деспотичным, строгим пуританином и держал пятерых своих отпрысков (четырех сыновей и дочь) в ежовых рукавицах: жесткая дисциплина и трудовая повинность, считал он, благотворно влияют на формирование характера. С малых лет Уолт помогал отцу в бизнесе по доставке газет. Его регулярно будили посреди ночи и, нагрузив набитыми до отказа сумками, отправляли на темные канзасские улицы. В это время он мечтал лишь о том, чтобы поспать лишние пять минут. О каком-либо вознаграждении и думать не приходилось. Папаша Элайас не скупился только на подзатыльники. Но Уолту все же удавалось скопить на кино и конфеты, подрабатывая в свободные часы разносчиком в аптеке и кондитерской. Правда, отец, обнаружив скопленные денежки, конфисковывал их в счет покрытия собственных долгов. 

В школе Уолт был безнадежно отстающим, засыпающим на ходу учеником с ярлыком «второго по тупости в классе», к тому же второгодником. Но иногда он удивлял и веселил одноклассников. Однажды, в пятом классе, Уолт заявился в школу в старом отцовском пальто, котелке, с наклеенной бородой и бакенбардами, копируя президента Линкольна. Даже учительница оценила его выдумку и отправила «гастролировать» по всей школе. В другой раз Дисней придумал серию уморительных сценок, изо всех сил стараясь превзойти Чарли Чаплина. Маленький Уолт хвастался: «Учительница сказала, что из меня выйдет настоящий актер, потому что я умею косить глазами в разные стороны».

Втайне от отца Уолт выступил однажды на городском конкурсе самодеятельности. Узнав об этом, отец избил его палкой. Но больше всего мальчик любил рисовать, особенно природу и животных. Вот только рисовать в доме Диснеев было особенно нечем и не на чем. Уолт упражнялся на чем придется - на туалетной бумаге, на задней стене дома...

Тем временем дела отца улучшились, он сменил газетный бизнес на производство фруктовых желе и неожиданно согласился оплачивать Уолту курс рисования в Канзасском институте искусств. И хоть юноша бросил школу в старших классах, он начал учиться в институте. Дисней не был прилежным учеником, прогуливая лекции, а на страницах его тетрадей, предназначенных для конспектов, обитали маленькие смешные зверушки. Впрочем, и это образование Дисней не завершил. Его позвала в дорогу боевая романтика фронта, и Уолт подался в Европу, где шла Первая мировая война.

В регулярную армию Уолта не взяли - ему было всего 16 лет, зато ему удалось примкнуть к Красному Кресту и отправиться во Францию. Военные действия уже завершились, но он целый год сидел за рулем автомобиля медицинской службы, который вместо камуфляжа пестрел забавными карикатурами, исполненными его рукой. Тут и проявился его коммерческий талант и предприимчивость. Он приторговывал немецкими касками, разрисовывая их под трофейные, которые охотно раскупали на сувениры необстрелянные американские солдаты. А за пару франков расписывал мундиры боевыми орденами, очень похожими на настоящие. 



Род Гиппиусов ведется от Адольфуса фон Гингета, выехавшего, как писалось тогда, из Мекленбурга в XVI веке. Дед Зинаиды Николаевны Карл-Роман фон Гиппиус женился на богатой москвичке Аристовой, подарившей ему нескольких сыновей. Николай - первенец - стал отцом будущей поэтессы. Он закончил юридический факультет Московского университета. Перед ним открылась блистательная карьера. Получив должность товарища прокурора (то есть заместителя), он сумел дослужиться до обер-прокурора Сената. Но туберкулез заставил его покинуть Петербург и занять место председателя суда в украинском городе Нежине. Он подолгу лечился в Швейцарии, но победить болезнь не удалось.

Зинаида родилась в 1869 году в городке Белев. От отца, писавшего стихи, переводившего на русский язык творения Байрона, она унаследовала творческую одаренность и семейный недуг. Учиться поначалу пришлось на дому. Когда же мать вместе с четырьмя дочерьми переехала в Москву, Зинаиду приняли в классическую гимназию Фишера. Девочка часто хворала, ее мучили скачки температуры. Пришлось искать место под южным солнцем - семья поселилась сначала в Ялте, затем в Тифлисе. Зинаиду постоянно преследовали мысли о смерти, что и определило основной мотив ее творчества. Писать она начала рано, подражая тогдашнему кумиру Надсону.

Выросла она настоящей красавицей. За ней ухаживали многие, но судьбоносная встреча с поэтом и романистом Дмитрием Мережковским произошла в Боржоми. Уже через полгода они обвенчались в церкви Михаила Архангела в Тифлисе. Так началась долгая совместная жизнь. Ей было 19 лет, будущему автору романа «Антихрист» - 23 года.

Обосновались молодые в Петербурге. Здесь Зинаида Николаевна стала хозяйкой известного на всю Россию литературного салона, где проводились вечера, вернисажи, премьеры... Были поездки в Рим, Турцию, Грецию. Три года прожили в Париже. Знаменательным оказалось знакомство с мистиком-теософом Рудольфом Штайнером, чье учение супруги потом истово пропагандировали в России. Однако позже наступило разочарование.

- Откройте мне последнюю тайну, - требовал от учителя Мережковский.

- Сначала скажите предпоследнюю, - иронически парировал Штайнер.

Зинаида Николаевна молча разглядывала его через золоченый лорнет. Ее привычку лорнировать («словно насекомое разглядывает») объясняли высокомерием, что верно лишь отчасти: слабое зрение нуждалось в линзах.

Недоброжелатели называли ее «дамой с лорнетом», потом еще злее - «чертовой куклой». Обидное прозвище она обратила в заглавие своего романа.Р


С Виктором Цоем меня познакомил Саша Липницкий, журналист и музыкант группы «Звуки Му». Наша встреча состоялась осенью 1988 года в саду «Эрмитаж», куда мы с Липницким пришли заранее и устроились за столиком в небольшом кафе. Было пустынно, шел мелкий дождь, все дышало приближающейся осенью. И вдруг появился Виктор под ручку с Наташей Разлоговой. Мне он понравился: спокойный, обстоятельный, доброжелательный, хотя вообще-то Виктор был человеком замкнутым и недоверчивым, неохотно подпускающим к себе других. Мы говорили много и находили общие интересы. Например, музыкальные предпочтения Цоя - «Биттлз», «Стоунз» совпадали с моими.

Наши встречи стали регулярными. Обычно вечерами мы втроем ходили куда-то поужинать. Особенно Цой уважал небольшой семейный корейский ресторанчик: его там обожали, ведь он представлял корейскую нацию (отец кореец, мать русская), являлся земляком, светским и талантливым человеком. Денег не брали, а ведь нередко мы приходили вместе с музыкантами - до восьми человек.

На момент нашего знакомства Цой уже был сформировавшимся музыкантом. В Москве он появился совсем недавно и жил со своей гражданской женой Наташей Разлоговой. Все недолгие годы их знакомства она была Виктору хорошим и верным другом. Они жили в крохотной трехкомнатной квартирке на пятом этаже девятиэтажки.

Виктор хотел официальной женитьбы, но первая жена не давала развод. Судебный процесс тянулся два года, вплоть до самой смерти Цоя, выпивая из него кучу сил и энергии. 

Цой, съехав от Марьяны, перевез в Москву все то «богатство», которое сумел накопить за четверть века своей жизни. В основном многочисленные поделки и рисунки. На заре своей творческой деятельности кое-какие плакаты, нарисованные на ватмане разноцветной гуашью, он даже продавал на «толчке» - портреты Питера Габриэла, Элиса Купера, Стива Хоу и многих других музыкантов. А рисовал Цой неплохо - у него за плечами и художественная школа, и некоторое время учебы в «Серовке» - художественном училище, откуда ему пришлось уйти за чрезмерные, по понятиям педагогов, затраты времени на гитарные экзерсисы. Цой поступил в ПТУ и стал учиться на резчика по дереву, потом бросил и ПТУ, но продолжал увлекаться ремесленничеством. И этот дух царил не только в квартире Наташи, но и у Витиной матушки в Питере - повсюду поделки и рисунки. И если у Наташи дома я бывал часто, то питерский его «дом со шпилем» посетил буквально пару раз.

Квартира, помнится, достаточно большая, но обстановка средняя или даже ниже среднего: громоздкие комоды, старомодные платяные шкафы... Мы сидели на слегка колченогих стульях, слушали западную музыку и пили крепкий чай с вареньем, которым нас угощала Витина мама. Там же в Питере как-то посетили знаменитую котельную «Камчатка», с которой все и началось - Цой там работал кочегаром, а в свободное время участвовал в зарождавшемся рок-движении, объединившемся вокруг питерского рок-клуба, ставшего центром подвальной культуры в противовес Ленконцерту и филармониям.

Долгое время концерты в рок-клубе никакой практической пользы никому не приносили. Музыканты играли для собственного удовольствия, зрители в зале выпивали-закусывали, в буфете продавали сухое и коньяк, кофе и бутерброды с икрой... Но поскольку пятьдесят процентов подпольных концертов заканчивались обычно поголовной проверкой документов и выяснением личностей, то музыкантам приходилось туговато.



Однажды, уже немолодым человеком, вхожим на различные не всем доступные просмотры, а значит, без трепета и без любопытства проходящим мимо завлекательных киноафиш, я вдруг подумал о кинотеатрах своего детства и отрочества. Вернее спохватился: где они, куда подевались, почему не слышно теперь их громких названий, в которых наивная гордость эпохи сочеталась со столь же наивной завлекательностью «раньшего» времени. «Экран жизни», «Орион», «Уран», «Арс», «Колизей» - когда-то эти слова то и дело были на слуху. Странно, я хожу по тем же улицам, по каким шатался в детстве и в юности, по-прежнему кольцами распластались бульвары; переулки, как всегда, карабкаются в гору или, замысловато петляя, сбегают с горы, покосившимся особнякам возвращается их помпезный, барский аллюр, многие снесенные здания вообще как бы возвращаются из мрака небытия. Но кинотеатров нет. Нет фойе с цветными витражами и с эстрадой, на которой вечерами перед сеансами выступал джаз, нет буфета с разноцветными трубками сиропов на мраморной стойке, нет читальни с ее старомодным, отчасти даже профессорским уютом: зелеными лампами, сукном на столах, газетами, - эти залы располагались обычно под крышами, в некотором отдалении от толчеи главного фойе и публику собирали особую, любителей не только кино, но и печатного слова.

Нет и очередей, терпеливо переминающихся с ноги на ногу с раннего утра в день появления афиши с новым названием. Сколько я их выстоял, этих очередей, сматываясь со стесненным сердцем с уроков или же на уроки опаздывая. О эти очереди на сентябрьской запоздалой жаре и на крещенском морозе и во время апрельской, особенно обидной, слякоти и возвратного снегопада после ясных и теплых дней. Хорошо еще если в очереди соблюдался порядок, если народ в ней подбирался приличный, типа студентов, которые при всем своем зубоскальстве и шутовстве, как правило, ценили справедливость. Хуже всего бывало проторчать в безнадежном хвосте часа полтора до открытия кассы, дождаться, наконец, этого уже неправдоподобного открытия, находиться от заветного окошечка на расстоянии каких-нибудь трех-четырех метров, пересчитывать лихорадочно медяки в надежде, что дешевые билеты еще не успели расхватать, и в самый последний момент быть оттесненным местной шпаной, которая имела обыкновение заваливаться в кинотеатр целой кодлой.

Как всегда, какой-либо глотник не самого внушительного вида по нахалке лез без очереди и, не дай бог, было попытаться его осадить. Он немедленно подымал «хипеш», то есть принимался блажить на всю округу. Вот тут-то откуда ни возьмись набегала приблатненная шарага, скорая на расправу, на унижение, готовая не только отметелить случайного ревнителя справедливости и порядка, но еще и «пописать» его, то есть порезать ему лицо и руки зауряднейшим бритвенным лезвием, умело зажатым между пальцев. Более грозного оружия и не требовалось. Хотя и оно могло сыскаться, например напильник, заточенный почище любого «пера», то есть финки, самодельно изготовленной на родном токарном станке.

«Подколоть» простодушного любителя кино запросто могли в заводском либо фабричном клубе. 

Помещались они неподалеку от центра в каких-то глуховатых переулках, но по устройству своему вполне могли тягаться с тем же «Центральным» либо «Метрополем». И хотя славились эти клубы забубенными нравами своих завсегдатаев, но уж больно притягательны были своим репертуаром. Тут демонстрировались фильмы, лишь изредка возникавшие на больших экранах, да и то как бы исподтишка, без соответствующей рекламы и непременного анонса: «В ближайшее время смотрите...» В клубах эти картины в зазывных объявлениях не нуждались, слухи срабатывали почище световой рекламы. Народ валом валил на заграничные ленты, взятые, как предваряли вступительные титры «в качестве трофея» во время Великой Отечественной. 

Все остальные трофеи успели к этому времени потускнеть и поистрепаться: уже не притягивали восхищенных взоров покалеченные на российских дорогах «опели» и «майбахи», уже пребывали в местах не столь отдаленных оборотистые мужики, притаранившие с войны в качестве законной добычи кто чемодан наручных часов, а кто вагон арф из опустелой консерватории. А фильмы, вот поди ж ты, только-только оживали на пожелтевших и штопаных клубных экранах...

 
А так же еще множество не менее интересных рубрик в газете.
Покупайте! Читайте! Подписывайтесь!
Copyright © 1997-2006 ЗАО "Виктор Шварц и К"